– Ты только молчи. Все неважно. Можешь не рассказывать, что случилось в отеле. Мы можем сделать вид, что ничего не было. Слышишь? Мне все равно, как ты оказался в Калининграде.
Он вздохнул, а я продолжала тараторить:
– У тебя все хорошо? Когда ты вернешься? А хочешь, я к тебе приеду?
– Кира, простите меня.
– Не надо со мной на «вы», Костя, не притворяйся, нас никто не слушает. А если хотят, пусть прослушивают! Плевать!
– Да, я вас слышу. Только… – Помолчав, он добавил: – Я не Костя Серый.
– Что ты говоришь?.. Ты Константин Борисович Серый. Костя, прошу, перестань пугать меня.
– Нет, Кира. Я правду говорю. Мое имя Кирилл Борисович Журавлев, – ответил «мой Костя».
Я прыснула сахарной жижей через ноздри.
– Обалдел?! – перестала я быть вежливой, общаясь с ним как с потерпевшим. – Это я – Кира Журавлева, а ты никакой не Журавлев! И не Кирилл!
– Так написано в моем паспорте, Кира, – выдохнул он, – не звоните мне, пожалуйста. Я не тот человек. Я не Костя. Не нужно нам говорить.
– Стой! – подскочила я с лавки, испугавшись, что он сбросит звонок. – Только попробуй повесить эту чертову трубку, и я… – оглядывалась я по сторонам, что бы такого придумать, – и я разобью тебе о голову твою скрипку!
– Мою что?
– Скрипку, чтоб тебя! Твою электроскрипку!
– Я не играю на скрипке. Вы ошиблись…
– Ты программируешь Умные дома, ты оснастил системой безопасности парник с ядом у Аллы, ты чуть не женился на ней, но тебя обманули! И меня тоже, Костя!
– Мое имя Кирилл.
– А я тогда кто?! Константина Серая?!
– Я не знаю, кто вы. Я. Вас. Не знаю.
– Повтори! Чего ты там еще не знаешь?! – впивалась я губами в динамик трубки.
– Я не знаю, кто вы такая.
– Кто «ты» такая! Мы занимались любовью! – слышала я, как он гхыкает и кряхтит. – Ты стал моим первым мужчиной! – В трубке он теперь кашлял и задыхался. – Не выкай мне! Не выкай, Костя!.. – дрожал мой голос, и я, готовая разреветься, упала без сил на землю, прислонившись спиной к ножкам лавки. – Ты сказал, что любишь меня. И я тебя тоже, Костя… я тоже тебя люблю…
– Кира, – произнес он, когда наше молчание (а точнее, мои всхлипы) продлилось семь минут сорок три секунды. – Кира, не нужно плакать. Не плачь, пожалуйста. Живи. Просто живи. Даже если без меня. Кости нет. Мне очень жаль… Прости. И его. И меня.
– Я не могу без Кости… я без тебя не могу… – размазала я по коленкам сопли, – и не хочу без тебя! Два дня назад мы были счастливы. Как? Как ты все это забыл? Ты помнишь, – решала я, с чего начать, – полярное сияние? В Оймяконе? Шепот солнечного ветра, помнишь, как мы целовались на ледяном озере?
– Нет, к сожалению, нет…
Я не слушала его ответы, продолжала перечислять, перебивать его:
– Как ты набил морду Максиму, как бросил у алтаря подставную невесту, как танцевал со мной на катке, как прикоснулся ко мне впервые…
– Я не помню… все, что вы, то есть ты… перечислила. Ничего не помню. И хочу сказать что-то важное.
– Да, что?
– Не звони мне больше, Кира. Никогда не звони. Слышишь? Никогда. Для тебя это будет лучше.
– Ты с ума сошел?!
– Возможно.
– Прости, но все свободные вакансии психически неустойчивых заняты! Мной, Аллой, моей матерью. Для тебя места нет! Тебе придется остаться нормальным, Костя Серый. Ты понял?
– Если ты позвонишь, Кира, я не отвечу, – не слушал он. – Прошу, не усложняй все еще больше.
– Я из кожи вон лезу, чтобы распутать эту сложность!
– Так надо. Нужно уметь оставлять прошлое позади. Если я и был Костей, то больше им не являюсь. Я вас не помню. И
–
– Кто?
– Ты знаешь. Ты видишь его на запястье каждый день.
– Татуировка… с журавлем, исчезающим в тумане?
– Что последнее ты помнишь, Костя? Скажи, и я положу трубку. Обещаю.
Он молчал секунд тридцать, и перепонкой уха я чувствовала, как участилось его сердцебиение:
– Помню горький запах герани.
Я повесила трубку, завалилась на бок, падая со скамьи на сырую землю, где разрыдалась, поджав к груди колени. Жерди лавочки надо мной вот-вот станут крышкой третьего гроба, третьей могилой с журавлиным птенцом.
Без сестер, без мамы, без любимого… с кем я осталась? Кем я осталась?
Птицей с подрезанными крыльями. Умеющей летать, но прикованной к выжженной
На следующий день я ушла из дома в шесть утра, стараясь тихо захлопнуть за собой дверь, чтобы не разбудить отца. Всю ночь слышала, как за стенкой в его комнате тарахтел телевизор и открывалась балконная дверь. Он не мог уснуть. И я не могла. Он из-за бессонницы. Я из-за сновидений.
Каждый час распахивала глаза и видела на полке мигающие красные цифры электронного будильника. Но во сне я смотрела не на красные цифры, я смотрела в глаза… нет не голубоглазому журавлю, а двум белым голубям с горящими красными зрачками. Они подлетали к окну, но врезались в преграду и падали. И белый снег застилал мне обзор, пока я барабанила в стекло, пробуя снова рассмотреть голубей.
