Притянув к себе, Максим собирался меня обнять, и пока я думала, позволить ему или сразу перейти к разговору, уже оказалась на его груди.
– Ой! – вскрикнул Максим, резко шатнувшись в сторону. – Больно… это выстрел в сердце?
Он растирал точку в центре груди, пока я соображала, что ударила его не я (пока что), а распахнувшаяся булавка на значке серого журавля.
– Максимушка! – услышали мы голос Воронцовой из холла. – Сыночек, где же ты? – крикнула она вверх, в пролет лестницы. – Праздник начинается!
– Я здесь, маман. Сейчас иду! – крикнул Максим с кухни и предложил мне руку, галантно согнув локоть.
– Подожди… трусы… Отвернись.
С улыбкой, но он отвернулся. Сунув руку, я наугад вытянула телесные.
– А все это время ты была без них? – резко обернулся он, когда я только-только успела одернуть юбку.
– Максимушка! – торопила Владислава Сергеевна сына.
– Иду, маман. Момент!
– Ты расскажешь мне, – не позволила я ему тронуться с места, – про Калининград? Про Костю? Он сказал, ты его подставил. Как?
– Сына! – требовательно ударила каблуком Воронцова по бугоркам черных камней.
Маска ужаса снова перетасовала лицо Максима, сменяясь на нем тысячей эмоций, что не поддавалось расшифровке.
Он был оборотнем, уставившимся на охотницу с серебряной пулей в арбалете, но, выстрелив, кого я прикончу? А кто останется?
Устав дожидаться, Воронцова прошла в столовую. Она была одета в длинное красное платье, из которого торчали длинные белые тонкие перышки. Они колыхались, когда Воронцова шла, и снова напомнили мне опарышей в окровавленном трупе.
– Маман, – закрыл меня своей спиной Макс со сморщенным лицом, – ты прекрасно выглядишь. Поздравляю с вернисажем. Уверен, сегодня купят сотню твоих работ.
– Благодарю, сыночка, благодарю! – похлопала она его по руке своей ладонью с кольцом на каждом пальце. – Твой отец задерживается. Ты не сопроводишь меня к гостям? Обещаю, я верну тебя через десять минут!
– Конечно, маман, – галантно кивнул он, оборачиваясь ко мне, и лицо его стало прежним: мышцы расслабились, тугие складки лба больше не нависали гамаками над бровями.
Обогнув мать и сына как можно более аккуратно, чтобы не чиркнуть по опарышам, я вышла на улицу первой.
Держась за шатрами, собиралась отсидеться на лавочке возле пруда с карпами. Проветриться. Перестать думать, кто и кого застрелит.
Оказалось, что не я одна чуралась высшего общества в количестве пятисот гостей. Если б я не затормозила, то на скорости своего бега, с погрешностью на мешающую мне юбку, перелетела бы через спину Аллы.
– Алла! – выравнивая траекторию падения, я схватилась за ее плечи, удерживая себя вертикально. – Ты чего тут сидишь… и ковыряешь палкой в грязи?
– Кости нет… трубку не берет. Я позвонила тринадцать с половиной раз.
– С половиной?
– Один гудок, и потом я бросила. Все равно ведь не возьмет.
– Он решит дела с Домиком и вернется. Наверное, проверяет, что там сломалось в его коде.
– Красивая брошка, – сделала Алла комплимент моему значку. – Костя обожает журавлей. Серых журавлей. Ты не позвонишь ему? Пожалуйста. Он только мои звонки не берет или все?
– Алка, чего ты накручиваешься? Там то ли дым, то ли пожар. Он занят, а мы его только отвлекать будем.
– Сколько раз, Кирочка? Сколько раз он еще вернется? – опустились ее глаза к значку. – Вернется ко мне, как перелетный журавль. При любой возможности, Кирочка, он улетает прочь. Молчит. Он не говорит ни слова. Слушает мою болтовню, но не слышит меня.
– Вам еще лет шестьдесят говорить друг с другом, а это… много тем для бесед.
Я умножила в голове шестьдесят лет на триста шестьдесят пять дней в году.
– Двадцать одна тысяча девятьсот бесед!
– Ты забыла про високосные года, Кирочка, – заправила Алла локон за ухо. – Значит, еще плюс пятнадцать.
– Хватит ковырять палкой грязь. Или пойдем на вернисаж, или давай разгадывать, что такое твое mi2.
– А если не разгадаем?
– Ты же умная, Алла. Ты рисовала такие штуки в шесть лет. Почему сейчас не получается?
Помолчав, она ответила:
– Мне бы и самой хотелось знать, Кирочка. Ты не представляешь, что за пытка для ученого – не понимать задачу.
– Это ведь не просто так? – решила прикинуть я на себя маску ученой. – Тот пикник и то, что мы все снова вместе?
– Нет, Кирочка. Это судьба. А еще, – легонько коснулась она моей руки, – я хотела, чтобы мы подружились. Опять. Тебе не страшно, Кирочка, не страшно из-за уравнения?
Наверное, девушке с фиксирующей шиной на шее, следящим кольцом-маяком на шнурке и ментально особенной семейкой, девушке, что находится в самом сердце гнезда Воронцовых, в окружении ядовитой оранжереи, водопадов, задвоенных изображений на картинах и уравнения смерти на дверях, следовало бы бояться.
И мне было страшно. По той же причине, что и Алле. Я боялась никогда не узнать правду. И что хуже всего – стать такой, как моя мама, безо всякой на то причины. Ведь что-то должно было произойти: судьба или проклятие, но что-то привело меня в эту самую точку.
Для Яны точкой были стринги, для Аллы – уравнение, для Кости – свадьба, для Максима – ужас, а для меня – ответы.
