– Вы готовы выдать единственную дочь замуж вот так? За парня, который будет мигать поворотником на каждом втором перекрестке?
– Я не согласен! – рявкнул Воронцов, начав задыхаться и кашлять, пробуя ослабить галстук. – Не согласен, Кира! Но она… Она. Алла! Моя единственная дочь. Я сделаю все, что она пожелает. Она желает выйти за него.
– Вы ничего хорошего не делаете для Аллы. Она ваш бизнес. Капризный бизнес. Я даже не знаю, кто из вас больше хнычет. Вы – кто просит формулы для новой косметики и лекарств, или она – которая попросила подарить ей Костю – жениха? А я тогда кто? Ручная обезьянка? Ну хоть не резиновая кукла для Макса… Зачем я здесь? Зачем вы меня позвали?!
– Я не звал тебя, Кира. Твой отец попросил. Он хотел, чтобы ты уехала на время.
– Мой отец?
– Ты не знала?
Воронцов опустился на корточки возле меня, закрывая крышку несобранного чемодана. Я заметила багровые пятна на его руках и шее. Кожа переваливалась за края воротника, стянутая галстуком, что не давал ему дышать. Он все еще кашлял и становился с каждым разом все краснее.
– На детской площадке, – дернув вниз фотку, я порвала ее воткнутой иглой, – что тогда было? О чем вы все молчите?!
– Смерть… – прохрипел Воронцов.
– Смерть? Но кто умер?! Кто?!
– Все, что было живым, Кира. Воды, – кашлял он, не в силах встать на ноги, – Кира… воды…
– Имя! – требовала я. – Назовите имя!
Подскочив на ноги, я протянула ему целый чайник, откуда он пил, проливая на рубашку.
– Нечем дышать… Мне нечем дышать, – упал Воронцов на бок и запыхтел, как выброшенный на мелководье десятитонный кит.
Ринувшись к окну, я заорала, заметив возле «Ауди» Женю:
– Женя! Помоги! Тут Воронцов! Ему плохо!
– Вопрос… Кира… – шевелились его губы, – ты неправильно… спрашиваешь…
– Я позвала Женю, потерпите! Сейчас отпустит.
– Прости нас, Кира, прости, – его пальцы рыскали по ковролину. Он что-то искал, и на всякий случай я взяла его за руку. Воронцов крепко стиснул мои пальцы, – прости…
– Кира, отойди, – вбежал в спальню Женя, – что здесь произошло?
Он набрал с телефона, висевшего на шее на красном шнурке, номер, сказав:
– Десять пятьдесят два, резиденция.
Женя поднимал Воронцову веки, считал пульс на артерии, задавал вопросы, проверяя, в сознании ли тот.
– Сергей, – выставил он три пальца, – вы видите, сколько пальцев я показываю? Вы знаете, какой сейчас год?
– Имена… – еле услышала я голос уставившегося в потолок Воронцова, – имена, Кира… Не имя…
– Кира, какие имена? Что произошло? – осматривал Женя комнаты, заметил опрокинутый возле руки Воронцова чайник. – Он пил отсюда? А ты? Кира, ты пила?
Я вздрогнула.
– Он да… я – нет.
Через несколько минут по лестнице взбежал табун ног. Метнулись носилки. Взмыло вверх грузное тело Воронцова. Он продолжал стонать, пыхтеть и задыхаться. Я видела, как набухли вены на пальцах рук, как пот, стекающий по вискам, пропитал темной бороздой его шелковую рубашку.
Оставшись одна, я набрала номер Кости. Если верить истории звонков, спустя пять минут их было уже сорок шесть. Неотвеченных.
Прикрепив чемодан к самокату, напоследок я отправила Косте СМС.
– Яна, какая у тебя фамилия? – опередила я ее вопрос, стоило ей встретить меня у ворот с чемоданом и самокатом.
Она руководила разгрузкой штанг с привезенными из прачечных вещами.
– Кира, что это на тебе? – пробовала она стряхнуть с моих волос пенопластовый снег.
– Уезжаю. Какая у тебя фамилия, Ян?
– Перова, – ответила она, пожав плечами, – но куда ты собралась? Я не понимаю.
– Почти, но все-таки не птичья.
– О чем ты? – обеспокоенно смотрела она то на меня, то на здание Каземата, возле которого мигала сиреной «Скорая». – Что тут опять случилось?
– Воронцову-старшему плохо. Он упал у меня в комнате.
– О боже! Я побегу… мало ли что. А ты? Ты правда уезжаешь? Прямо сейчас?
– Так правильно, – оглянулась я, – ты только посмотри: Максим сбежал, Воронцов с приступом, свадьба Аллы и Кости под угрозой срыва. И все из-за меня. Я хотела помочь своей стае, а вместо этого разорила чужое гнездо.
– Это не ты, – пыталась Яна поддержать меня. – Думаешь, аллергии Максима не случалось раньше? Или отстраненных отношений Аллы с Костей? Наоборот, ты расшевелила их. Как акупунктура. Вроде иголка, но всем на пользу.
– Я шарлатанка, а не медик.
– А как же школа, работа и конкурс?
– Будут другие школы, конкурсы, работы. И даже другие Кости и Максимы, – вцепилась я в руль самоката, перенося на него часть своей боли.
Дернувшись рукой к штанге, Яна расстегнула молнию чехла и накинула мне на плечи синий пиджак из кампуса с тремя ветками красной пшеницы на гербе.
– Не замерзни, – поправила она лацканы, – я буду скучать.
Яна обняла меня, гладя по растрепавшемуся хвосту. От нее пахло дорогим парфюмом, и я была уверена, что ее уверенные сильные руки много раз смыкались в объятиях. Она выпустила меня первой, аккуратно отстранив, словно старшая сестра отпускает младшую из-под крыла во взрослую самостоятельную жизнь.
