– Твоего сна? Кошмарного? Или эротического? – пнула она пяткой по матрасу второго яруса, угодив мне в пятую точку.
Светка сделала умозаключение, к которому приходит каждая подруга-адвокат, когда речь идет о конкурентках:
– Он не любит Алку, а она не любит его. Тебе надо отговорить их от свадьбы.
– Я почти это сделала, поцеловав его. Воронцов чуть от инфаркта не помер, но сказал, что это все пустяк и свадьба будет.
– Лети на свадьбу, Кирка. У тебя есть билеты? Они же приглашали тебя. Наверняка все оплатили.
– С ума сошла? Предлагаешь лететь в Якутск? Костя даже трубку не берет.
– А может, у него телефон отобрали?
– Есть таксофон, интернет-кафе.
– А они, может, заперли его!
– Да кто они, по-твоему, маньяки?
– Богатые все всегда маньяки.
– Ты точно не наша родственница? Это звучит как бред! – накрылась я с головой обеими подушками, глухо тарахтя: – Мне нельзя туда, просто нельзя…
Старый ночник под ее ногами издал скрипы последних издыханий, крутанулся, пованивая горелым. Погасли полярные сияния, отправив нас в черную дыру, откуда я сбежала сутки назад.
Ночью я увидела сон. Не кошмарный и не эротический. Просто сон.
– Как ты себя чувствуешь, ба?
Уехав от Светки, я сразу направилась к бабушке. Она прислала СМС, что дома и будет меня ждать. Всегда. Так и написала:
Бабушка улыбнулась, пропуская меня в квартиру. Ее седые волосы в низком пучке на макушке стали еще белее. Или это свет такой?
Пока я разбирала купленные три сумки продуктов по полкам холодильника, бабушка строила Пизанскую башню из оладьев: каждый блин был промаслен кусочком сливочного масла, посыпан сахаром, что уже начал таять. В детстве я лопала такие руками, облизывая пальцы, на которые полдня потом садились бабочки-капустницы.
Выпив таблетку, бабушка устроилась напротив, подливая свежий чай.
– Вкусно, очень… но ты бы лучше отдохнула, а не готовила.
– Когда ты ешь, внучка, я выздоравливаю.
Я поскорее прожевала третий блинчик, принимаясь за четвертый. Улыбка бабушки меня успокаивала. Самая нормальная из всей нашей семьи.
– Если не хочешь, я больше не буду про Москву.
– Они тебя не обижали? Это самое важное для меня.
– Нет, конечно. Максиму я даже понравилась вроде.
– Он тебе… тоже? Понравился? Он не тот, кто тебе нужен. Забудь его!
– Мне никто не нужен. Любовь – это больно.
Я сказала не так много слов и почти не смотрела на нее, но бабушка почувствовала, что я лукавлю.
Она встала из-за стола, вышла в зал. Я слышала, как двигаются вазочки, задевая друг друга боками. Вернувшись, бабушка протянула мне снимок в старенькой деревянной рамке.
– Мы с твоим дедушкой. В день свадьбы. В тысяча девятьсот шестидесятом.
Длинные густые волосы мне достались от бабули. Вон какая коса лежит на ее плече, с вплетенной белой лентой. На голове закреплена фата. На невесте платье с длинными рукавами и вышитым воротником.
Дедушку я помнила плохо. После ужина радиоактивными кроликами (или все-таки из-за болезни легких, оставленной перенесенным воспалением, как сказали врачи) дедушки не стало – еще до моего рождения.
Бабушка тогда только и справилась с потерей, потому что внучка родилась. Она помогала маме, пока та заканчивала последний курс.
Чтобы жить, чтобы продолжать жить, когда рушится мир, нужно кого-нибудь спасать. Кого-нибудь другого. Кому тяжелее. Кто не сможет без тебя обойтись. Как, например, младенец на руках молодой матери, которая навсегда останется ребенком для своей мамы.
– Он был прекрасным человеком, – стояла бабушка за плечом. Я слышала, как она вздохнула несколько раз. – Было и сложно, было и весело. Я бы ничего не стала менять. Как встретила его на речке с удочкой, так больше не могла забыть. Короткие подвернутые брюки, доставшиеся от старши́х. От рук пахло тиной, а пальцы его всегда оставались такими горячими. Возится с рыбешкой, червями, а от пальцев жар. Не остужала вода их. Говорил он, что так его сердце пылает, когда я с ним рядом. Бывало, идем зимой с завода, зябко. Суну ему руку в карман, а он перебирает мне пальцы-то. Его-то как кипяток. И так не хотелось мне, чтобы заканчивалась дорога от завода, чтобы наступал конец зимы.
