Я обернулся. Пучком веток она торопливо отгребала сено, которое еще не загорелось. Правильно! Сперва надо преградить путь огню, чтобы он дальше не распространялся, а потом уже тушить. Я бросился помогать ей. Павлуша тоже.
Как потом выяснилось, объявив по радио, она сразу побежала искать нас. И видела, как нас тащило по полю, как вспыхнул змей, и побежала нам на помощь.
Мы быстренько отгребли сено и бросились снова в бой с огнем. Втроем дело пошло намного быстрее. Огонь начал понемногу отступать. Уже было больше дыма чем огня, и он неистово ел глаза, так что слезы текли по щекам. Но мы, несмотря ни на что, изо всех сил боролись с огнем. И наконец он покорился и угас. Мы еще долго ходили по пожарищу, затаптывая угольки, чтобы не разгорелось вновь. И вот все закончено.
Изнемогая от усталости, мы повалились на землю и сидели молча, только переглядываясь и тяжело дыша. Лица у нас были закопченные, абсолютно черные, истлевшая одежда свисала лоскутами. Я посмотрел на Гребенючку и улыбнулся. А она все-таки молодец. Действительно же молодец! Ей-богу! Не бросила нас в беде, не убежала, не испугалась огня. Наоборот! Сражалась с пламенем, как… как тигрица. Молодец!
И я подумал: «Интересно, наверное, было бы нарисовать такую картину: сидят трое после тушения пожара, — ободранные, грязные, закопченные, но счастливые, как солдаты-победители.»
И еще я подумал, что, наверно, и Гребенючка, и Павлуша станут художниками. Ну что же. Пусть! Почему нет, раз есть способности? Вон как змея разрисовал Павлуша. Красота, а не змей был.
Вдруг у меня возникла неожиданная мысль: кем бы мы ни стали в этой жизни, а солдатами мы будем обязательно. Это точно. Закончим школу и пойдем в армию. И, может, даже попадем в военные лагеря, что в нашем лесу. К полковнику Соболю.
Вот было бы здорово!
И будем мы с Павлушей дружить верной солдатской дружбой — до последней капли крови.
Ну, а… Ганька? Гребенючка?
Ну что ж, пусть будет и Ганька!
Ганька-пулеметчица! Как в «Чапаеве».
Пусть!
