Айрис заметила, что Руперт в самом начале обеда переложил вилки так, что все столовые приборы оказались справа от тарелки. И ел он тоже только правой рукой. Левая, хотя на вид казалась здоровой, видимо, не действовала.
Дэвид Вентворт тоже это заметил:
— Тебе стало хуже? — спросил он. — Что-то с рукой?
— Всё то же самое, Дэвид… Не могу сказать, что она совсем не работает, кое-что я делаю прекрасно, но вилку роняю.
Дэвид помрачнел.
— Ты говорил с тем новым доктором? Помнишь, я присылал тебе номер телефона?
— Да, говорил, — Руперт взял стакан с водой и отпил немного. — Он сказал то же, что доктора до него. Врождённое заболевание, деградация нервных волокон, проблема в двигательных нейронах, ничего не поделать…
— А что насчёт клиники в Нью-Йорке?
Руперт, который только что взял в руку вилку, с грохотом положил её на стол:
— Давай не будем сейчас об этом. Я признателен тебе, но не думаю, что дамам приятно слушать про мои болезни. Я уже всё решил. Мне осталось не так уж много. Хочу прожить эти годы не на больничной койке, а как счастливый человек: побыть с женой, с детьми… Как, кстати, с этим у тебя?
Дэвид опустил глаза:
— Пока никак.
— Ну конечно, — усмехнулся Руперт. — Тебе-то некуда торопиться. У тебя вся жизнь впереди.
Айрис чувствовала себя здесь ужасно лишней; разговор был явно не для её ушей. А Руперт… Он говорил какие-то жуткие вещи таким тоном, словно обсуждал результаты скачек или погоду. И этот немного циничный и откровенный тон ему невероятно шёл; в этом было тревожное, трудно определимое, но очарование.
Руперт наверняка нравился женщинам несмотря на хромоту и скрюченную спину. Было в нём что-то… Его нельзя было назвать красавцем, скорее молодым человеком приятной наружности, но мимика, выражение лица, улыбка были завораживающими. Худой и невысокий, с непослушными тёмно-русыми волосами, которые не желали укладываться в причёску, он напоминал Питера Пена — если бы тот повзрослел: смелый, весёлый, бессердечный. Энид говорила, что он был обворожительным ребёнком. Айрис даже сейчас это видела.
Руперт был твёрдо намерен сменить тему разговора:
— Чудесное платье, Энид, — сказал он. — Что это? Кристиан Диор?
Энид почти смущённо оглядела себя, точно впервые видела своё шёлковую антрацитово-серое платье с элегантным бантом на шее.
— Спасибо, Руперт. Это Шанель.
— Послушай, Дэвид, можно я устроюсь к тебе секретарём? — тут же повернулся Руперт к брату. — Мы с Кристиной пока не можем позволить себе вещи от Шанель. Но очень хочется.
Несмотря на то, что в глубине души Айрис немножко злорадствовала, ей стало жаль Энид. Руперт сделал комплимент только для того, чтобы потом сказать гадость — напомнить о том, что она и её мать жили на деньги Вентвортов.
Вместо Энид ответил сэр Дэвид:
— Если тебе чего-то не хватает, Руперт, например, платьев от Шанель, ты всегда можешь сказать об этом мне.
— Чтобы ты облагодетельствовал меня новым чеком? — спросил Руперт задиристо и издевательски.
— Чтобы я узнал, что ты в чём-то нуждаешься.
— Это был самый странный обед за всю мою жизнь. Я почти не ела, так всё это было неловко.
— Хотите приготовим вам сэндвич? — заботливо спросила миссис Пайк. — Могу принести говядину в сли…
— Нет-нет, миссис Пайк, ничего не нужно, — покачала головой Айрис. — Разве что чай.
— Пойдёмте тогда ко мне, — миссис Пайк, поняв намёк. — Я как раз в это время пью чай.
Когда они пришли в маленькую, тёмную, но очень уютную гостиную миссис Пайк, та поставила чайничек кипятиться, а потом нетерпеливо спросила:
— Что, Руперт устроил представление?
— Я бы не сказала, что это было представление. Но он… Он довольно острый на язык, и обо всём говорит так, словно… Словно это вина его брата, что он болен или что он не настолько богат.
— Руперт такой, да, — закивала миссис Пайк. — На самом деле он хороший мальчик. Но он всегда честно говорил, что думает. Поэтому Энид с мамашей его и не любят. Нет-нет, да скажет, что они приживалки. И что его дом заняли.
— Какой ещё дом?
