У Топтыгина совсем особенный след — не спутаешь ни с кем. Вот мишкина роспись. Смотрите, какая следовая подушка: вроде задом наперёд. Широкая пятка впереди торчит, а узкий носок позади. Около пятки — отпечатки пальцев и когтей.
— Верно, — кивнул Ванька Косой. — Похоже на морду барана с пятью рожками.
— И вот так каждый зверь, каждая птица по-своему пишут, и знающему человеку легко прочитать эти буквы.
Сашок трогает старика за рукав:
— Кузьма Митрич, а Кузьма Митрич! Пойдёмте сейчас следы искать! Я уже научился. Честное слово!
Старик качает головой:
— Не выйдет у тебя пока ещё. Ты только азбуку узнал, только буковки отдельные. А слов ещё не прочтёшь. Летом, по чернотропу, трудно это. Давай подождём, когда снег выпадет.
— Конечно! — хмурится Мишка Губкин. — Сашку́ сразу подавай всё.
Старик внимательно смотрит на Мишку и спрашивает:
— А может, совсем не пойдём? Скучно?
— Не скучно, — смущается Губкин, — только трудно. Рыбу вот куда легче ловить…
— Можно, конечно, и рыбу ловить, — помолчав, соглашается Митрич. — Да ведь в любом деле знания нужны. А их без труда не добудешь.
— Мишка всегда так, — замечает Сашок. — Ему что полегче подавай. Зря мы его, лодыря, в Великие Братья приняли!
Губкин от обиды даже вскакивает со своего места. Мягкие, овсяного цвета, волосы падают ему на глаза, толстые губы мелко дрожат.
— Если б ты не такой маленький был, посадил бы я тебе шишку под глаз. Вот и читал бы мой след.
— Ну, довольно, довольно, ребята! Кому интересно — учись, кому неохота — не надо. А ругаться — последнее дело.
— Да я, может, первый пойду, — хмуро говорит Мишка, видя, что его никто не поддерживает. — Сам Митрич объявил, что не всё сразу.
— Так вот, — гасит ссору старик, — давайте договоримся: как первый снежок выпадет, — на лыжи и — в лес. Сейчас мы с вами приготовишками были, а в лесу — первый класс уже. Научитесь слова читать, тогда и за книжку возьмёмся. А то я ещё сам многого не знаю, ребята.
— Так мы же пока совсем ничего не умеем, Митрич…
— «Хочу» — половина «могу», дорогие мои Великие Братья!
Шуточное ли дело Сашку доверили!
Сидит Великий Брат верхом на меринке, в бока лошажьи пятками постукивает, покрикивает, подражая отцу:
— Шевелись, волчья снедь, воронье мясо, травяной мешок!
Меринок прядает ушами, поворачивает добрую морду к Сашку: «Чего ругаешься, хозяин?..»
А хозяин вовсе и не ругается. Просто Сашку немножко грустно и немножко весело. Думает он. Задачу решает.
Весело потому, что не Кирьке и не Григорию — старшим сыновьям, — а ему, мальчишке маленькому, сказал отец:
— Пойдёшь со мной в поле, сынок. Бороноволоком будешь.
И вот едет на меринке Сашок, клин под озимые равняет, вокруг поглядывает.
Вся округа ему отсюда, как на ладошке, видна. Направо — рукой подать — станция. А налево — лес; он сейчас реже стал, только там, где сосна Кровавая Клятва стоит, такой же густой и зелёный. Позади деревня родная — Сказ, — будто кто взял в горсть разные избы и кинул их на землю как попало. Куда упали они, там и привились, корешки пустили, пристройками обросли.
А за лесом, за полями — дали неоглядные, даже представить себе их невозможно. Учитель в школе говорил: нет у мира конца. Как же нет? Должен же быть! Ведь у всего край имеется. Хотя какой же конец у мира? Небо? А за небом что? Как-то не верится, что за небом ещё что-то, а там — ещё что-то и ещё.
Да, много учиться надо мальчишке деревенскому, чтобы во всём этом маленько разобраться.
Вот потому и грустно. А ещё грустно потому, что трудную задачу задал Митрич Великим Братьям, ох, трудную!
Нынче кое-как дозанималась школа в Сказе до весны. Учитель Акинфий Петрович очень уж ветхий. Болеет всё. На покой пора.
Обратились сельские власти в город: пришлите учителя. Ответил город: ждите, ищем.
Наступило время, учиться надо, а вместо учителя в Сказ бумажка пришла: потерпите, граждане, нет у нас пока подходящего.
Что делать? Собрались деревенские коммунисты, стали свою беду обсуждать. Судили-рядили, сошлись на одном: пускай Акинфий Петрович ещё немного учителем поработает, пока новый в Сказ не приедет.
— А не послать ли нам Кузьму Дмитриевича в школу? — предложил кто-то.
Замахал руками Митрич:
— Что вы, товарищи! У меня у самого образование — шесть классов.
— Неверно, — говорят Митричу, — не шесть классов. Марксистский кружок в Петрограде посещал? Посещал. «Капитал» изучал? Изучал. В ссылке сколько книг прочитал, сколько бесед с учёными людьми вёл! И в полку комиссарил. Выходит, не шесть классов, а без малого — высшее образование.
Но тут выступил партийный секретарь и сказал, что о товарище Морозове пока говорить не надо. Председатель сельсовета едет на учёбу, и Митрич временно остаётся за него.
Ребятам, конечно, об этом быстро стало известно. Сначала все очень обрадовались и даже загордились. А потом приуныли. А почему приуныли, не говорят друг другу.
Дней десять прошло. Собрались Великие Братья на Главный Совет.
Лёшка сказал:
— Как будем? Видно, уйдёт от нас бывший вождь Саркабама. Зазорно ему теперь с нами дружбу водить.
