— Скажем, в степи ты. Ни деревьев, ни камней больших. Тогда как? В ясные дни просто по солнышку узнать. В полдень стоит оно прямо на юге. Зимой рождается на юго-востоке, а садится на юго-западе.
— А если солнышка нету?
— По ветерку узнать можно. Зимой он нечасто у нас за день меняется. И если вышел ты, скажем, на север и дует позёмка тебе в спину — так и шагай, чтоб ветер подталкивал.
Старик несколько минут молча лежит на спине и вдруг замечает сороку, примостившуюся к вершине сосны.
— Погляди на птицу. Откуда ветер дует? — спрашивает он Сашка.
Не дождавшись ответа, старик улыбается:
— С севера дует: птица на север головой сидит. Если боком сядет, растреплет ей ветер перья. Неудобно, холодно.
Митрич взглядывает на Сашка и, видя, что он слушает с охотой, продолжает:
— Шёл ты, шёл и в лес забрёл. А ветер отстал. Ткнулся он в деревья — нет ходу. Как узнать, — куда дует? И тут не безвыходно: погляди наверх, найди облака — куда бегут?
Митрич перезаряжает трубочку и пытливо смотрит на Сашка:
— Ты спросить хочешь?
— А если ветер дул да и кончился?
— Тогда снежные надувы ищи, деревья осмотри: где снегу больше?
— Интересно с вами, — просто говорит Сашок. — Очень вы ко всему приглядчивый. И оттого знаете всё. А я так совсем ничего не знаю. Дурачина я, видать, Митрич.
Старик пристально смотрит на Сашка, смущённо подергивает себя за бородку:
— Вовсе и не дурачина. Ты ещё маленький, Сашок. Ты только ещё по жизни начальный шаг сделал. И не то страшно должно быть иному, что мало знает, а то страшно, что знать не хочет. Много горя и тьмы на земле от равнодушия. Это знаешь что? Это — если ватой уши заткнуть, а на глаза рыбьи пузыри надеть. Не видит человек и не слышит ничего толком. И все цветы и песни, вся любовь и радость, все мысли земные — все это ртом такой человек пробует: кушается иль нет? Жизнь для него вся — пирог и постель. Зачем же человеком тогда величаться и жить зачем, Сашок?
Сашку не все ясно, но он чувствует, что старик разговаривает с ним взросло и прямо, и благодарно взглядывает на него.
— Я на все буду глядеть и все слушать, Митрич.
— Ну, вот и ладно, — поднимается старик, — пойдём еще погуляем, Романыч.
Они медленно идут по полянкам, останавливаются у замшелых сосен, молча стоят у свежеспиленных пеньков.
— В лесу на каждом шагу загадка — только разгадывай, — говорит Митрич. — Видишь, ёлка и сосна рядом стоят. У сосны — иголки, и у ёлки — иголки. Похоже, сестры родные. Сёстры-то сестры, да только совсем разные они!
Вот, гляди сам. У сосны крона на самом верху, а у ёлочки — часто чуть не от земли начинается.
Почему это? А вот почему. Сосна — все знают — может расти на сухой, бедной почве. Корни-то у неё и по бокам и вниз опущены, тянут воду из глубины. А только и у неё своя слабость есть: сосне много света надо. Упрячь сосну от солнца — пожухнут её иголки, опадут. Засохнут и отвалятся ветки. Умрёт дерево.
А ёлка совсем иначе себя ведёт. Ей дай хорошую землю да воды побольше — корни у ёлки совсем поверху идут. А света ей как раз требуется самая малость.
Вот мы с тобой говорили: возраст по кольцам на пне узнать можно. А у ёлочки иль у сосенки и так года видны, пилить не надо. Посмотри: на верхушке дерева — свежее кольцо веток, а под ним — такие же кольца, только постарше. Кольцо такое мутовкой называют. Прожила ёлочка год — выросла новая мутовка. Выходит, сколько мутовок — столько и лет ёлочке. Одно ещё помнить надо, чтоб не ошибиться: родился еловый проросток, живёт год, два, три, а мутовок нет. Лишь на третий-четвертый год они появляются. Значит, хочешь узнать возраст молодой ёлочки — сосчитай мутовки да прибавь к числу три, а то и четыре. Вот тогда точно получится.
Неподалеку от опушки высится одинокая сосна. В ней метров сорок росту.
— Какая здоровенная! — восхищается Сашок, задирая голову.
— Знаешь, сколько ей лет? — спрашивает Митрич.
— Двести! — фантазирует Сашок.
— Нет, без малого полтысячи!
— Ну, уж и скажете!
— Это ещё что! — восклицает Митрич. — Бывают дубы — редкое дерево у нас на Урале — тыщу и больше лет тянут. Ёлка, та, верно, совсем молоденькой помирает — триста лет всего и живёт. А недавно одно дерево, Драконово называется, на чужих островах померло — шесть тысяч лет простояло!
— Это вы нарочно, Кузьма Митрич?
— Какой там — нарочно! — машет рукой старик. — Чистую правду тебе говорю.
Сашок озирается по сторонам: о чём бы ещё спросить? Деревья вокруг смотрят строго и мудро, как живые. Вот и Митрич о них говорит: «Помирают». Если б не живые были, не помирали бы.
— А скажите, Митрич, зачем сосна всегда зелёная, а у берёзы осенью листочки всегда слетают? Почему неодинаково?
Старик несколько секунд идёт молча, думая, как ответить, чтоб понятно было. Срывает на пути листочек с берёзы, даёт мальчику.
— Вот, разотри на ладошке, Сашок. Растёр? Смотри, сколько в нём влаги. Летом солнце печёт, и испаряют листочки воду. Да так много, что и поверить трудно. Знаешь, сколько взрослая берёза за лето испаряет? Без малого четыреста пятьдесят пудов! Сохрани она листочки на зиму — погибнет от жажды: разве столько воды в холода можно добыть?
