— Проси в кабинет, — сказал он слуге, изменяясь в лице от чувства невольной брезгливости, охватившей его перед свиданием с этим, считающим себя «наследником», негодяем.
Кабинет был комнатой, смежной с комнатой Марьи Петровны.
Через несколько минут Гладких вошел и увидел Семена Порфирьевича, небрежно развалившегося в кресле. Нахальная улыбка играла на его губах.
— Вы хотели меня видеть? Что вам угодно? — холодно спросил он гостя, не подавая ему руки.
— Мне странен ваш вопрос… — деланно важным тоном отвечал Семен Порфирьевич. — Вам не безызвестно, что я единственный наследник после моего покойного брата, и потому мне поневоле надо видеть его «доверенного» и угодно получить от него отчет и указания для определения состава и ценности наследственного имущества…
— А мне так странно это ваше желание, и вам я не намерен давать никаких отчетов…
— Но я требую!
— По какому праву?
— По праву единственного наследника… Оглохли вы, что ли, господин Гладких?
— Я-то не оглох, но вы, извините, поглупели, так как являетесь с требованиями, не зная еще наверное, наследник ли вы после Петра Иннокентьевича…
Семен Порфирьевич смутился и уставился на Иннокентия Антиповича вопросительно-удивленным взглядом.
— Когда я видел последний раз Петра, — начал он осторожно, — это было так недавно…
— Ночью накануне его смерти… — тихо сказал Гладких.
— Что вы сказали?
— Ничего, господин Толстых, продолжайте…
— Тогда он уверял меня, что не сделает никакого завещания…
— Покойный действительно не оставил завещания, хотя в последние дни и имел эту мысль, но смерть ему помешала…
По лицу Семена Порфирьевича разлилась довольная улыбка.
— Я скажу вам более, если уж это так вам угодно, что я всегда отговаривал Петра Иннокентьевича сделать завещание в пользу Татьяны Егоровны Никифоровой — моей крестницы.
— Как, вы… отговаривали?..
— Да, я.
— Иннокентий Антипович, вы, действительно, благородный человек.
Семен Порфирьевич даже протянул свои руки, чтобы заключить Гладких в свои объятия, но тот брезгливо отступил назад и Толстых остался с минуту с поднятыми руками.
— Я и сам, — продолжал Семен Порфирьевич, опустив руки, — был всегда того мнения, что брату Петру совершенно излишне писать завещание…
— Вы полагали? — насмешливо спросил Гладких.
— Да, я полагал и вот почему… Вас я попрошу остаться при вашей должности, следовательно, вы не покинете ни этого, ни высокого дома.
— Я надеюсь.
— Танюшу я сам люблю… она мне очень нравится… следовательно, если она захочет, то и ей будет хорошо…
Скверная плотоядная улыбка зазмеилась на его губах. Гладких чуть не бросился, чтобы ударить его, но сдержался.
— Все останется по-прежнему… устроится как нельзя лучше… Не скрою от вас, я очень благодарен Петру… я теперь богат и высокий дом принадлежит мне.
В этот самый момент отворилась дверь и вошла Марья Петровна. Ее лицо было строго и серьезно. Она не пропустила ни слова из разговора мужчин.
Она медленно подошла к Семену Порфирьевичу и сказала резким голосом:
— Я бы хотела знать, каким способом, дядя Семен, вы, при моей жизни, доберетесь до высокого дома?
Увидав подошедшую к нему женщину и услыхав ее голос, Семен Порфирьевич отскочил и, обратившись к Иннокентию Антиповичу, глухим голосом спросил его:
— Кто же это?
— Спросите ее лично, кто она? — ответил тот.
— Вы спрашиваете, кто я, дядя Семен? Так посмотрите на меня хорошенько. Меня зовут Марья Петровна Толстых.
Действие, произведенное этим именем на Семена Порфирьевича, не поддается описанию. Он отскочил к стене, видимо, задыхаясь, и не мог говорить.
— Мария! Мария! — хрипел он.
Вдруг на него нашло последнее отчаянное нахальство, и он вскрикнул не своим голосом:
— Это неправда! Мария Толстых умерла.
— Вы думаете? Хорошо… мне это все равно, так как бумаги мои в порядке и всякий суд признает меня за дочь моего отца…
Семен Порфирьевич сознавал правоту ее слов и опустил голову.
— Вы не хотите меня узнать… И не надо… Я вам сказала, кто я… Теперь я вам скажу, кто вы… — продолжала Марья Петровна. — Вы, дядя Семен, вор и убийца…
Толстых поднял голову и дико уставился на свою племянницу.
— Вы забрались несколько дней тому назад в высокий дом вместе со своим достойным сыном, отперли украденным ключом несгораемый сундук, и когда покойный отец проснулся и застал вас на месте преступления, стали душить его и не задушили, так как услыхали бегство вашего сына, не успевшего в комнате приемной дочери моего отца совершить еще более гнусное преступление…
— Ложь! Ложь! — простонал Семен Порфирьевич.
— Потрясение этой ночи ускорило смерть моего отца; повторяю вам: вы — вор и убийца!
— Ложь! Ложь!..
— Еще ранее, тоже ночью, с тем же вашим достойным сыном, вы столкнули Гладких в старый колодец… и он спасся от смерти только чудом…
— Ложь, ложь! — повторил Семен Порфирьевич.
— Это я видела сама и даже крикнула вам: «Убийцы, убийцы!»
— О, я знаю в чем дело, — с пеной у рта заговорил он. — Гладких ненавидит меня… и сплел на меня все эти небылицы… но я утверждаю, что это — ложь, ложь…
