Василько жил неподалёку, на Русской улице, а в этом дворе служила в няньках у одних лавочников его бабушка. Эта бабушка называла своего внука не иначе, как «Скороход». И потому она Василька так называла, что он никогда спокойно не ходил, всё норовил бежать, точно за ним кто-то гнался.
На этот раз мальчишки так галдели, что Петрик не сразу разобрал, о чём у них шёл спор. Потом понял: оказывается, Олесь уверял, будто его батько такой силач, такой силач, что одной рукой выжимает гирю весом в три пуда.
Меж тем, веснущатый Йоська Талмуд с кроткими глазами, как у девочки, доказывал:
— Как это можно? Три пуда — это как полный мешок картошки. А кто видел, чтобы человек одной рукой мог поднять такую тяжесть? Кто? Даже грузчики выносят из склада на подводы мешки с картошкой только на спине. А как они кряхтят? Чтоб я так был здоров, если они себе все кишки не отрывают…
Тогда Василько, обутый в истоптанные материнские шкрабы, бесшумно шагнул к Йоське, бесцеремонно надвинул ему до самого подбородка зеленоватую шапку-австрийку, какие с давних времён носят в этих краях взрослые и дети, сердито крикнув:
— А ты помалкивай, рыжий, если не знаешь! Во всём Львове нет сильнее каменщика, чем татко Олеся.
— Каменщик — это кто? — вмешался в разговор Петрик. — Как кузней?
— Вот дурак, — фыркнул Василько.
— Каменщик — это кто? — повторил Петрик вопрос, прямо глядя в глаза Олесю.
— Ну, который строит дома, — не без удивления ответил тот.
— Брехня, — горячо возразил Петрик.
— Гля-я… — смазал Петрика по носу Василько. — А ещё и по зубам заработаешь.
— Пошёл вон, — возмутился Петрик. — Вот ка-а-ак дам тебе по шее!
— Гля-я… — взвизгнул Василько, проворно отскакивая назад. И в его быстрых серых глазах зажглись недобрые огоньки.
— С чего ты взял, что я брешу? — видимо, ничуть не обидевшись, обратился к Петрику Олесь. — Спроси кого хочешь, все люди знают — каменщики строят дома.
— «Строят»… — нахмурив брови, недоверчиво покосился на него Петрик. — А зачем тогда твой тато не построит себе дом? Хорошо что ли в подвале жить? И воду вы у соседей тоже позычаете…
— Хо-хо-хо! — засмеялся Олесь. — Где ж ты видел, чтобы у рабочих были свои дома? Что они — буржуи?
Подружив с Олесем и Васильком, Петрик поневоле стал задумываться над такими вещами, которые раньше ему и в голову не приходили.
Оказывается, буржуи — это такие враги, которые рабочим людям залезают в карманы. Так объяснил Олесь.
— Выходит, они воры! Их надо в тюрьму, — пытался восстановить справедливость Петрик.
— Тоже сказал: «в тюрьму», — безнадёжно махнул рукой Олесь. — Так они тебе и захотят сидеть в тюрьме! Они богатеи, они любого судью подкупят.
— Моя бабушка говорит, после бога — деньги первые, — вздохнув, добавил Василько.
— А бога никакого и нету, — бесстрашно заявил Олесь.
Василько с ужасом отступил на шаг и неистово закрестился.
— Бога нету, — уже громче повторил Олесь. — Его попы и паны выдумали.
Как всегда, Петрик захотел полной ясности. Он спросил.
— Зачем выдумали?
Вопрос как будто короток и ясен, но Олесь теряется. Ведь отец, заспорив с соседом, утверждал только; одно — попы и богатеи выдумали бога. А зачем им это понадобилось, отец не сказал.
Горящие нетерпением глаза Петрика смотрят в упор и смущают Олеся.
— По-моему, бога выдумали… — Олесь запнулся на мгновение, а потом твёрдо выговорил: — Чтобы, его боялись.
И Петрик признал, что это на самом деле так.
— Угу, — сказал он. — Там, на Краковской улице, угол Армянской, где мы раньше жили, есть Юлька… Она сестра Франека… Так эта самая Юлька меня всегда пугала: «тебя бог покарает!»
— О, видишь, — встрепенулся Олесь. — А он не покарал? Не покарал? Выходит, и вправду, что выдумали.
— А тебя взял и покарал, — чуть слышно бурчит Василько. — Твоя мама умерла?
— Она… от воспаления лёгких… У нас денег не было, чтобы доктора…
Глаза Олеся сразу наполняются слезами. Крепко сжав губы, сгорбившийся, решительный, он бежит к воротам.
— Это он опять на Лычаковское кладбище… Там его маму похоронили, — жалостливо говорит Василько и мчится вслед за другом.
Петрик остаётся в горьком одиночестве, посреди захламлённого двора, где нагло шныряют голодные крысы. Некоторое время Петрик отважно охотится за крысами, стараясь угодить камнем в какую-нибудь из них. Но это занятие внезапно прерывает толстенная усатая дворничиха, обзывая Петрика висельником-разбойником, который вздумал перебить все стёкла в её комнате.
Это была возмутительная ложь. И Петрик, совсем как это делал муж дворничихи — извозчик, солидным баском заявил:
— Не бреши, старая кляча!
Возмущённая дворничиха огрела малыша по спине и поволокла упирающегося Петрика в подвал на расправу к матери.
Но мама не побила Петрика, а сказала дворничихе:
— Пускай ваш муженёк при детях попридержит язык.
Дворничиха не стала отрицать, что у её мужа поганый язык. А кулаки у этого беса ещё похлеще. И даже заплакала, показав маме синяки на шее.
Стало жалко дворничиху, и Петрик сказал:
— Я больше не буду, тётя. Добре?
Растроганная дворничиха, дыхнув луком на Петрика, поцеловала его в головку, пообещав занести пирожок с мясом.
