— Ноги моей здесь больше не будет!
И, сильно хлопнув дверью, ушла.
Ещё не успели затихнуть шаги в коридоре, Петрик первым выбрался из своей засады.
— Натурально… Хитренькая какая! Захотела из Олеся сделать Золушку… Я вот ей из рогатки как выстрелю…
— Подслушивали? — укоризненно покачал головой каменщик. — Знаете… Не мужское это дело уши наставлять. Некрасиво, хлопчики…
Петрик густо покраснел от смущения, но всё-таки высказал, что думал:
— Это, дядя, хорошо, что вы против мачехи. Ни в одной сказке нет доброй мачехи. Все они злые и сирот изживают со свету. Ей-богу, что так…
Каменщик закрыл ладонью рот. Глаза его смеялись.
Петрик мог ещё сказать: зачем Олесю мачеха? Разве Петрика мама не моет им пол, не стирает, не штопает, не латает бельё? А когда каменщик покупает мясо, разве мама не варит для них борщ или суп с лапшой?
Конечно, мясо отец Олеся стал приносить недавно, с тех самых пор, как устроился работать не по специальности — грузчиком на бойне. А то и они всю зиму питались одной картошкой.
Зато в семье Василька даже эту, казалось бы, вполне доступную бедняцкую еду и то не всегда видели дети.
Бабушка Василька как-то пожаловалась маме Петрика:
— Боже милосердный, у зятя моего золотые руки, всякое ремесло знает, а бьётся человек в нужде, как рыба об лёд, не может прокормить деток, — утирала слёзы старушка. — Весь зимний сезон проходил без работы. И сейчас нигде не берут. Подрядчики норовят сельских принимать, что приходят из голодных сёл на заработки. Им можно половину платить, и то в ножки будут кланяться. И страйковать не станут…
Когда Петрик с Дариной пришли навестить больную мать Василька, даже они испугались той бедности, какую здесь увидели.
Три русоволосые сестрички Василька, босые, в стареньких ситцевых платьицах, застенчиво жались к жестяной печке, на которой в плоской алюминиевой кастрюле что-то варилось. Четвёртая же, девятилетняя девочка, её звали Катруся, деловито хлопотала возле шкафчика, нарезая ломтики ржаного хлеба.
По мнению Петрика, мама очень хорошо поступила, что принесла больной молоко и белую булку. И уж как благодарила больная маму за пальтишко, которое Петрик уже не носит, вырос из него, а одной из сестричек Василька оно было в самую пору.
И пока мамы тихо поверяли друг другу какие-то женские тайны, о которых, видно, не полагалось знать детям, Василько подвёл Петрика к своим сестричкам.
— Будешь, Петрик, кушать обед? — вежливо осведомилась Катруся.
— Угу.
Честно говоря, после первой же ложки Петрик пожалел, что не отказался от угощения. Разве это суп? Отварили в солёной воде картофельную шелуху — и называется суп.
А между тем, Василько и его сестрички с такой жадностью поедали невкусную бурду, что Петрику было неловко отставить тарелку с недоеденным «обедом».
Идут дни. Их минуло много, и с каждым новым днём всё крепче стягивался узел дружбы между Петриком, Олесем и Васильком.
Но Петрик не забывал Юльку и Франека, о которых успел прожужжать все уши своим новым товарищам.
Нет, конечно, Олесь нисколько не боялся нападения Данька-пирата. И Василько тоже храбрился — пусть только полезут! Одним словом, оба очи рвались сопровождать Петрика на Краковскую улицу, угол Армянской, лишь бы только Петрик не позабыл тот дом, где живут Юлька и Франек.
А между тем, стоило только мальчикам собраться идти на Краковскую, угол Армянской, к великому удивлению Олеся и Василька, Петриком вдруг овладевало страшное беспокойство. Но никто из них не знал, что в эту минуту перед глазами Петрика сразу возникала чёрная будка на колёсах, запряжённая парой лошадей. В такой «карете», с железной решёткой на маленьком окошке, возили людей в тюрьму.
Растревоженный виденным, Петрик круто поворачивался спиной к товарищам и, не проронив ни слова, убегал домой.
Воздух, насыщенный запахами тёплой весенней земли, властно позвал мальчуганов из сырых подвальных жилищ, тёмного двора, к зазеленевшему, залитому солнцем склону Княжьей горы.
Вихрем вылетев на улицу вслед за Олесем и Васильком, Петрик очень удивился: никогда ещё по их улице не ходило вместе такое множество людей. По истрёпанной одежде, грустным, уставшим, измождённым лицам сразу можно было определить: это безработные.
Неожиданно в этой сдержанно переговаривающейся массе Петрик увидел своего друга.
— Франек! Франек!.. — радостно прокричал он.
Схватив за руки Олеся и Василька, Петрик протолкнулся к Франеку. И добрый, всегда такой приветливый Франек, о встрече с которым Петрик так долго мечтал, даже не улыбнулся в ответ на восторженное приветствие, словно не узнал Петрика. И пани Андрииха почему-то была вся в чёрном, безмолвная и строгая. Отец Франека тоже шёл рядом, худой, похожий на тень, поддерживая под руку жену. На этот раз, кажется, он был не пьян.
И вдруг Петрик заметил на заштопанном рукаве курточки Франека траурную полоску крепа, какую обычно надевают, когда умирает кто-нибудь из родных. Петриком овладело страшное беспокойство.
— У вас кто-то умер?
