— О, жизнь меня уже отрезвила. Нет больше той дуры, что простаивала в дождь и в снег под воротами криминала[10]. — Как я тебя просила, умоляла… Не было в твоём сердце жалости ко мне… к дитю…
— Да пойми же ты, родная моя… Не хочу я загубленного, искалеченного детства нашему Ивасику, Олесю… и тысячам других детей. Ну, если я, отец, не буду бороться за их свободу, их счастье, так кто это будет делать? Кто? Ты подожди ещё немного…
— Чего ждать? Ждать пока у курицы зубы вырастут? Так? Да неужели ты надеешься, что тебя снова примут, вот такого, на работу в редакцию?
— Ты не беспокойся, у меня будет работа.
— А здоровье? Или тебе его на подносе преподнесут твои нелегальные коммунисты? Всех вас уничтожат в Берёзе.
Голос мужа, до того звучавший только лаской и нежностью, стал суровым, слова отрывистыми.
— Быть может… Но дело, за которое мы умрём, убить нельзя, и ты это знаешь…
— Я ничего не знаю! Я к политике не касаюсь! Слышишь?!
— Кажется, я был слеп, как крот… Верил, ждёт меня дома моя Оксана, моя жена… мать моею сына… Ты помнишь тот вечер, когда я, наперекор просьбам товарищей, как мальчишка, забыв всё, пришёл в бар… Пришёл издали взглянуть на тебя…
— К чему это? Чужие мы… совсем чужие!
— А я тебя всё ещё люблю…
Олесю вдруг нестерпимо захотелось сказать дяде Степану: «Не надо её любить! Она нехорошая, злая! Она курит! У неё на щеке бородавка и оттуда торчат два длиннющих волоса! К ней в гости приходит отвратительный пан Тибор!..»
Но ничего этого, конечно, Олесь не успел сказать.
Бессовестная тётя резко крикнула:
— У тебя больше нет здесь дома! Нет жены! Нет сына! Нет у тебя семьи!
Олесь всхлипнул от охватившей его тревоги и горького сознания своего бессилия изменить что-либо в том, что сейчас произошло.
Мальчик опустил на пол Ивасика, уткнулся лицом в портьеру. По щекам его текли слёзы, но он их не вытирал.
К счастью, душевный надлом почти незнаком детям. И, несмотря на пережитые потрясения, обиды, невзгоды, Олесь, как и все мальчики на свете, жаждал отправиться в таинственное, полное приключений и опасностей путешествие. Стать пиратом. Продираться сквозь джунгли. Охотиться на слонов. Переплывать реки, кишащие свирепыми крокодилами. И во что бы то ни стало найти драгоценный клад!
Олесь мечтал: когда найдёт клад, непременно поедет к своему дедушке Сильвестру. Дедушка живёт на Майданских Ставках, это где-то недалеко от Львова.
Покойница мама не любила дедушку и говорила: «Йой, Мирон, ты берегись этого старого волка» Это она так нехорошо на дедушку говорила. А тато сердился на неё и объяснял, что хотя старик очень привязан к своему графу, но лишнего ему не станет рассказывать.
В последний раз, когда Олесь с татком ездили к дедушке на Майданские Ставки, татко уговаривал старика:
— Та плюньте вы, тато, на своего графа! Поедем со мной в город. Прокормимся. Хватит уже графскому управителю жилы с вас вытягивать. Пускай этот толстобрюхий сам разводит бобров, сам по болотам лазит да ревматизм наживает…
А дедушка сказал:
— Жалко графа. Я ж его на своих руках выняньчил. И так у него всё прахом идёт. Управитель графа обкрадывает…
Вся беда в том, огорчается Олесь, что дедушка любит своего графа. Он, наверное, ни за что не захочет покинуть графа и жить в новом доме, который Олесь построит для дедушки.
Досадно всё же, что из-за какого-то совсем чужого графа татко крепко поссорился с дедушкой. И с тех пор до самой своей смерти не ездил на Майданские Ставки. И дедушка тоже никогда не навещал своего сына.
Недавно Олесь вновь с острой жалостью припомнил эту ссору. Ему казалось, что он отыскал главного виновника раздора между покойным татком и дедушкиным графом.
Вот как это случилось: покупая для тётки сигареты в табачном киоске, Олесь вдруг увидел под ногами серебряную монету.
«Злотый!» — задрожал от радости мальчик. И, подняв деньги, поспешно спрятал их в карман.
Безусловно, Олесь сознавал, что это было совсем непорядочно с его стороны не спросить у дядьки в роговых очках и шляпе, который только что отошёл от киоска, — не он ли обронил деньги? Да и долг чести требовал поделить находку с усатым владельцем киоска, — кажется, тот видел, как Олесь нагнулся и что-то поднял.
Но в эту минуту мальчик подумал: ещё совсем неизвестно, когда он найдёт драгоценный клал в какой-нибудь заморской стране, а на эти деньги можно купить билет, поехать к дедушке и рассказать ему всё, что случилось в тот ужасный апрельский день…
Ноги Олеся ослабли, когда он, привстав на цыпочки, протянул руку за сигаретами.
Вот сейчас усач перестанет улыбаться, схватит Олеся за руку и грозно скажет: «Давай сюда мою долю! Ну, живо!
Но владелец киоска только учтиво благодарит своего постоянного маленького покупателя, при этом по привычке подкручивая свои и без того закрученные, чёрные как вакса усики.
На пустынной Замковой улице, густо заросшей каштанами и липами, в той части, где она вьётся по склону Княжьей горы, Олесь подбегает к узорчатому чугунному забору и прячет под камнем своё обретённое богатство.
