Мальчишка же был удобен во всех отношениях. Во-первых, ему и в голову не приходило пялить глаза на палец пана Тибора, где предательски выблескивало кольцо. Во-вторых, тётя приказала племяннику ни с кем не заговаривать во дворе. А в третьих, этот Олесь быстрее ветра мчался за сигарами в киоск и сельтерской водой в аптеку на Куркову улицу.
Венгерец даже не замечал, что все его поручения мальчик выслушивал с холодным достоинством, сжав губы, и выполнял их только из-за уважения к тёте.
Но однажды Олесь узнал, что за птица его тётя.
На дворе уже совсем стемнело, когда кто-то постучался в дверь.
— Кто там? — громко спросил Олесь.
— Я… Степан…
Олесь сразу узнал голос мужа тёти Оксаны, отомкнул дверь и впустил неожиданного гостя в тёмный коридорчик.
От дяди Степана пахло едким потом, пылью, и Олесь догадался: он пригнел откуда-то издалека.
Пришелец молча запер за собою дверь, ласково поворошил тёплой ладонью волосы на голове Олеся и зашёл в комнату.
— Ой, дядечко… — мальчик прикрыл ладошкой рот, испуганно отступая.
Не верить своим глазам Олесь не мог, а верить было страшно… Дядя Степан, всегда такой осанистый, жизнерадостный, сейчас был худой, бледный. И только в его глубоких, тёмных, как колодец, глазах ещё светился знакомый мальчику ничем неистребимый озорной огонёк.
Конечно, надо было позвать тётю. Но как это сделать? Ведь она запретила Олесю прибегать в бар. Там почему-то никто не должен знать, что тётя — украинка.
— Ты что, в гостях у нас? — мягко, дружески спросил дядя Степан, ставя на газовую плиту ведро с водой.
Радость, засветившаяся на лице Олеся, внезапно погасла, потускнели его прямые, светлые глаза, и будто как-то сразу согнулась спина. С выражением недетской серьёзности, лежавшей сейчас на лбу и вокруг рта мальчика, он рассказал о гибели своего татка.
— Будешь теперь моим сыном, — пообещал дядя Степан, прижимая голову Олеся к своей груди.
Ивасик забился в угол, где стояли его деревянная лошадка с рыжей мочальной гривой, резиновая кошка по имени «Приблуда», петух, кубики, и с подозрительной насторожённостью поглядывал на «чужого дядю», который рылся в шкафу.
Олесь немало смущён тем, что дядя Степан не нашёл в шкафу своего праздничного синего костюма, ни одной сорочки, даже туфель. Но к счастью, в «мамином приданом» для дяди Степана нашлись брюки и вышитая сорочка.
Помыв голову, шею, ноги, дядя Степан переоделся и стал Олесю как-то ещё роднее в одежде его татка.
— Иванюню, сокол мой, — попытался дядя Степан взять на руки сына.
— Ма-а-а-а!!!
Испуганный крик ребёнка больно отозвался в сердце отца.
— Ой, дурачок… иди до него… То ж твой родной татусь… — уговаривал братика Олесь. — Иди, татко даст тебе шоколад…
— Не надо его обманывать, — вздохнув, проронил отец. — Шоколада у меня сейчас нет.
— Он и так, без шоколада… Ну, иди, иди, Ивасик…
— Не-е-е… — всхлипывал малыш.
— Дядя… это он…
— Ты меня татом называй, Лесик. Добре?
— Добре… Таточко, а вы ещё умеете кукарекать?
— А как же! — сквозь слёзы улыбнулся отец.
И он так замечательно подражал сперва петуху, затем лягушкам, потом собаке, что покорил душу Ивасика.
— А коняку? — заказал малыш.
— Иго-го-го-го!
— Коняка, вези, — попросил Ивасик.
Олесь помог Ивасику взобраться на спину отца, и слабый, измождённый человек, делая невероятное усилие над собой, изображал «коняку», радостный и счастливый, что ребёнок обхватил ручонками его шею.
— Ньо-о! Ньо-о-о, коняка! — подгонял Ивасик. И если «коняка» вдруг останавливалась и дрыгала ногой, малыш заливался неудержимым смехом. И у его отца, прошедшего сквозь нечеловеческие муки и страдания одного из страшных концлагерей в Польше, человека, разучившегося смеяться, начинали дёргаться губы, и что-то похожее на улыбку озаряло лицо.
Они так заигрались, что не заметили, как кто-то своим ключом открыл дверь, вошёл и застыл на пороге. По комнате разлился запах духов, смешанных с табачным дымом.
— Тётенька! Вот… — в счастливом замешательстве крикнул Олесь, первым увидев так неожиданно рано возвратившуюся тётю. — Вот… таточко наш…
— Ксеня… — с Ивасиком на руках шагнул к жене Степан.
Она ничего ему не ответила, даже не взглянула на мужа, — как слепая прошла в спальню.
Олесь сразу стал скучным.
— Возьми ребёнка, — передал Степан сына на руки Олесю, последовав за женой в спальню.
— Родная моя… Ты нездорова?.. У тебя неприятности на работе? Скажи… Что?..
— Зачем ты сюда пришёл? Или хочешь, чтобы и меня с ребёнком схватила полиция?
— Никто не знает, что я здесь. И потом… Я болен, меня отпустили… Но скажи, что с тобой?
— Раньше надо было спрашивать.
— Да ты присядь… успокойся… Поговорим…
— Не о чем говорить! У тебя своё в голове, у меня своё…
— А как же наш сын? Додумай, что ты говоришь?.. — тяжело закашлялся тётин муж.
— Странно слушать, — неестественно захохотала тётя. — Да ты без тюрьмы жить не можешь. На что тебе я? Сын?..
— Страшные слова ты говоришь, Оксана.
— Неужели страшнее, чем тебе говорил пан прокурор? А? — жалила тётя, как змея.
— Ты же знала, Оксана, моя дорога в жизни круче, чем у других…
