Множество глиняных женских изваяньиц, изображающих эти иератически-непристойные телодвижения Баубо, найдено в Египте Птоломеевых времен. В дни Озирисовых таинств, вспоминает Геродот, бубастийские жены («Баубо» — «Бубастис», может быть, один корень), «стоя в лодках, плывущих по Нилу, подымают одежды свои и обнажают чресла перед глядящими на них с берега мужчинами. Есть у них о том святое слово, hieros logos, но мне его не должно открывать» (Foucart, Les myst`eres d’Eleusis, 1914, p. 467). Слово это мы знаем: «воскресение». Мужа-брата своего, Озириса, воскрешает Изида, сочетаясь с ним в братски-брачной любви, живая — с мертвым.
Что значит смех Баубо, кажется, уже не помнит неизвестный певец Гомерова гимна. Можно бы передать не слова его, а смысл их так.
Много дней Деметра, скорбящая о гибели первой Земли, Персефоны, хлеба не ела, воды не пила, скитаясь по миру нищей странницей. Когда же елевзинские царевны, Келеевы дочери, приняли ее в свой дом, старая бабушка, Баубо, предложила ей чашу с кикеоном, человеческим нектаром, будущим питьем елевзинских причастников.
— Пей на здоровье, милая! Полно сердце крушить: было горе — будет радость.
Но гостья покачала головою молча, не захотела пить.
— Мать, не горюй, Сына родишь! — вдруг, наклонившись, шепнула ей на ухо Баубо.
— Нет, стара, где мне родить! — отвечала богиня.
Тут-то и сделала мудрая бабушка то, что делали бубастийские жены, в святые дни Озирисовых таинств: подняла одежды свои и обнажила иссохшие, как у девяностолетней Сарры, ложесна. Это значит: «Я хоть и старее твоего, а если захочет Мать, — рожу». И рассмеялась так весело, что невольно улыбнулась и богиня; светом озарилось скорбное лицо, как туча — молнией. Чашу приняла и утолила жажду человеческим нектаром, причастилась человеческой скорби и радости.
Смех Баубо, повторялся, конечно, и на сцене Елевзинского театра, как «божественная комедия» в трагедии. Смертному воплю нисходящей в ад Персефоны — гибнущей первой Земли, Атлантиды, — отвечал как громоподобное эхо эхейона, медного била, этот тихий смех Баубо — радость людей, «ужас богов», по слову орфиков о грядущем Дионисе — Иакхе (Hymn. Orphic., XXXIX).
Слишком «легко живущие», reia zontes, боги Гомера и слишком «любящие играть», philopaismones, боги Платона не знают, что значит этот смех; но, может быть, знают смеющийся пред лицом Господним Авраам и Давид, Мелхолой осмеянный; знают и древние, ждущие смерти богов, титаны.
Именно здесь, под смехом, как темные воды глубин — под солнечной рябью, скрыта священнейшая тайна таинств: Елевзис — Пришествие.
Именно в этой, наиболее затаенно-стыдливой точке — «неизреченности» таинств, arr^eton, — их глубочайший смысл: рождение Бога-Человека. В гибели первого мира Мать-Земля утешилась только тем, что родит Спасителя второго мира.
Чем ближе к цели своей — теофании, «богоявлению», чем святее таинства, тем затаеннее, и тем непроницаемей для нас густеющий над ними мрак. Мы уже не видим в нем почти ничего — слышим только, как сердце их бьется от священного ужаса.
Трудно сказать с точностью, в какую минуту, но кажется, в ту самую, когда совершается внутри святилища, в сонме лицезрителей, то, что в Сабазиевых таинствах называется «бог сквозь чресла», — извне, у замкнутых дверей, где вышедшая из храма толпа ожидает богоявления, совершается другое, столь же великое таинство — брак Неба с Землей, бога Отца с богиней Матерью, под именем смиреннейшим — «Глиняные Кружки», plemochoai (Hippol., Refut. omn. haeres., V, 7. — A. Dieterich. Mutter Erde, 45).
намекает на это Еврипид, в уцелевших стихах «Перифоя» (Новосадский. Елевзинские мистерии, 135). То ли в самой ограде, у святого Деметрина гумна, где вымолочен первый сноп, или у святого Дионисова точила, где выжата первая гроздь, то ли поодаль, на Рарийском поле, роют заступом яму, как бы могилу, и льют в нее чистую, как слеза, воду Каллихорского источника, приговаривая часто и быстро, все одно и то же, как в заклинаниях: «Лей — зачинай! Лей — зачинай! Нуе — kye! — Лей!» глядя на небо; «зачинай!» глядя на землю (Procl., in. Plat, Tim., ap. — A. Dieterich, Eine Mithrasliturgie, 214).
Что это? Может быть, очень древняя, «земледельческая магия», «чара плодородья». Но не только это: ведь дело происходит осенью, когда жатва снята. Кажется, смысл возлияния двойной: льют «воду жизни» мертвым и семя Отца Небесного — в лоно Матери Земли, чтобы взошла двойная жатва — колосьев и мертвых, ибо «смерть есть рождение», как учит Гераклит (Heracl., fr. 21): колос выйдет из семени, мертвый из гроба, и хлеб Деметры будет плотью, вино Диониса — кровью воскресших.
