Лестница кровосмешений: первое – сына с матерью, Зевса с Деметрой; второе – отца с дочерью, Зевса с Персефоною; будет и третье – опять сына с матерью, Загрея с Персефоною, чтобы родить Иакха и Кору; будет и четвертое – Иакха с Корою, брата с сестрою, чтобы родить Неизвестного. Что это значит? Новая сказка бессмысленна; может быть, и древний миф – налипшая на орихалке тина, уже не помнит смысла; помнит, да и то смутно, только древнейшая мистерия – лава и ржавчина. «Ложе Персефоны несказанное», – поет орфический гимн; «Первенцем, рожденным в браке несказанном», – называет Диониса-Загрея тот же гимн. Как рождается бог, не говорить, матери его не называть, – такова заповедь орфиков (Plutarch., vita Caesar, IX). Что-то здесь так свято и страшно, что об этом нельзя говорить. Что же именно? Кажется, догмат «божественных кровосмешений». Узел их – двойной, тройной, четвертной – все крепче и крепче стягивается в мертвую петлю, чтоб задушить, убить Убийцу, Лютого Эроса – безличный Пол; остановить обратным толчком, anakyklosis, вечно вертящееся колесо Иксиона – рождение, смерть – смерть, рождение, – адскую пытку мира, колесование «дурной бесконечностью». Ткутся на ткацком станке «божественных кровосмешений» крепчайшие петли той сети, которою некогда Великий Ловец изловит последнего врага – Смерть.
Так, в одном порядке, а в другом – в догмате троичном – первый Дионис, «ветхий деньми», – Сын в лоне Отца; Сын и Отец – одно, как Персефона и Деметра, Дочь и Мать, – одно. Если так, то здесь уже нет кровосмешений: Сын-Отец соединяется с Матерью-Дочерью – Андрогин с Андрогином – в любви совершенной. Здесь уже не новая сказка – сверху налипшая тина, ни даже древний миф – лава и ржавчина, а древнейшая мистерия – орихалк «атлантской скрижали».
Бог – «крылатый змей», что это значит, миф тоже забыл, но смутно помнит мистерия. Змей – дьявол для нас, но для народа Божьего, Израиля, может быть и Существом Божественным – образом Иагве, Бога Всевышнего. «Сделал Моисей медного змея и вознес его, как знамя», – чтобы спасти народ от множества змей, напавших на него в пустыне, и «когда змей жалил человека, он, взглянув на Медного Змея, оставался жив» (Числ. 21, 9. – IV Цар. 18, 4). Это знамя, по христианскому толкованию, есть бывшее Древо Жизни – будущий Крест: «как Моисей вознес змея в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому» (Ио. 3, 14).
Вспомним образ Кветцалькоатля, Диониса древнемексиканского, – «пернатого Змея с человеческим лицом – „Птицу-Змея“, Kukuklan, соединяющего два естества, небесное, пернатое, и подземное, змеиное: „прост, как голубь, мудр, как змей“; вспомним в древнетольтекском рисунке райское Дерево Жизни, с надломленным посередине стволом, источающим кровь и обвитым кольцами Змея с лицом Мужеженщины, arsênôthêlys, как определяют гностики офиты существо „второго Адама, Сына Человеческого“. Медного Змея как будто предчувствуют и теотигуаканские ваятели, сплетая кольца базальтовых змей в подобья крестов (См. выше: Атлант. I. Крест в Атлантиде, XVI–XVII). Если в двух половинах мира, восточной и западной, два символа такой религиозной глубины и сложности, как эти, совпадают так поразительно, то очень вероятно, что оба восходят к той общей, неисследимой для нас, „Атлантической“ древности, когда эти две ныне распавшиеся половины мира еще были соединены, – к тому, что мы называем „перворелигией человечества“.
Что же значит «рогатое» или «вологлавое Дитя»?
Значит, бесенок для нас, все еще верящих глупому средневековому черту. Но вспомним «рогатую личину», facies cornuta, образ Божий, на лице Моисея, сходящего с горы Синайской; вспомним в Апокалипсисе «Агнца, как бы закланного, имеющего семь рогов, стоящего посреди престола (Божьего) на небе»; вспомним Крито-Миносские «роги посвящения» и бесчисленных жертвенных Тельцов и Агнцев, от Египта и Вавилона до Перу и Мексики, – вспомним все это, и мы поймем, почему Загрей – «Дитя рогатое», почему Зевс-Отец, только что увидел Сына-Жертву, узнал его и полюбил, как Сына единородного, посадил его одесную себя на престоле, дал ему власть метать громы (Creuzer, 348) и предназначил к владычеству над миром:
приводит неоплатоник Прокл будто бы из стихов самого Орфея слова Зевса к олимпийским богам, и другой, тоже «орфеев стих»:
Мы поймем, почему орфики молятся:
и называют его «первым и последним богом» (Procl., in Plat. Tim.,1. V. – Creuzer, 326).
