Тайна желтой комнаты полностью

— Значит, у вас, господин следователь, не остается сомнений в том, что убийца бежал — пускай неизвестно как — через окно в прихожей!

— Все говорит за это…

— Я тоже так думаю, — с важным видом согласился Рультабий. И, помолчав, добавил: — Однако, если вы не нашли никаких следов убийцы на чердаке, похожих, например, на черные следы, которые обнаружены на полу в Желтой комнате, вы, очевидно, должны были прийти к выводу, что это не он украл револьвер папаши Жака…

— На чердаке нет других следов, кроме следов папаши Жака, — сказал судья, многозначительно покачав головой. Потом, видно решив развить свою мысль, добавил: — Папаша Жак находился в лаборатории с господином Станжерсоном… Его счастье…

— В таком случае какова же роль револьвера папаши Жака в этой драме? Ведь, насколько я понимаю, это оружие ранило вовсе не мадемуазель Станжерсон, а убийцу…

Не ответив на этот, видимо, затруднительный для него вопрос, г-н де Марке сообщил нам, что обнаружены обе пули: одна — в той самой стене Желтой комнаты, где остался отпечаток окровавленной руки, руки мужчины, другая — в потолке.

— О-о! В потолке! — тихонько повторил Рультабий. — В самом деле… в потолке! Любопытно, весьма любопытно… В потолке!..

Весь остаток пути он молча курил, выпуская бесконечные кольца дыма. Когда мы прибыли в Эпине-сюр-Орж, я вынужден был хлопнуть его по плечу, чтобы вывести из задумчивости и заставить спуститься с облаков на землю, а точнее… на перрон.

Там судебный следователь с секретарем поспешили распрощаться с нами, всячески давая понять, что мы им порядком надоели, затем торопливо сели в дожидавшийся их кабриолет и укатили.

— Сколько времени потребуется, чтобы добраться отсюда пешком до замка Гландье? — спросил Рультабий у железнодорожного служащего.

— Часа полтора, а если не торопясь, то и все два, — ответил тот.

Рультабий взглянул на небо и, верно, счел погоду благоприятной для себя, да и для меня, пожалуй, тоже, ибо, взяв меня под руку, сказал:

— Пошли!.. Мне необходимо пройтись.

— Ну как? — спросил я его. — Дело распутывается?

— О! — молвил он. — Какое там распутывается!.. Запуталось еще больше, чем прежде! Правда, у меня есть идея.

— Какая?

— О! Пока ничего не могу сказать… Моя идея — это вопрос жизни и смерти по крайней мере для двух людей.

— Вы полагаете, тут были сообщники?

— Нет, не думаю…

Некоторое время мы молчали, потом он снова заговорил:

— Какая удача, что мы встретились с судебным следователем и его секретарем… Ну что я вам говорил насчет револьвера?

Сунув руки в карманы, он шел опустив голову и тихонько насвистывал. Потом я услышал, как он прошептал:

— Бедная женщина!..

— Вы жалеете мадемуазель Станжерсон?

— Да, это необычайно благородная женщина и достойная всяческого сожаления!.. У нее сильный, очень сильный характер… Так мне кажется… Так мне кажется…

— Стало быть, вы знакомы с мадемуазель Станжерсон?

— Нет, вовсе не знаком… Я видел ее один только раз.

— Почему же вы говорите, что у нее сильный характер?

— Потому что она сумела противостоять убийце и храбро защищалась, а главное… Главное, из-за пули в потолке.

Я смотрел на Рультабия, мысленно задаваясь вопросом: уж не считает ли он меня за совершенного идиота? А может, он сам сошел с ума? Однако я прекрасно видел, что молодой человек был серьезен, как никогда, и вовсе не собирался смеяться, а мысль, светившаяся в его маленьких круглых глазах, полностью успокоила меня относительно состояния его рассудка. И потом, я уже успел немного привыкнуть к его несвязным речам… несвязным для меня, считавшего их бессмысленными и непонятными лишь до той минуты, пока он не открывал мне ход своих мыслей, произнеся всего несколько коротких и внятных фраз. Тогда все внезапно прояснялось: слова, сказанные им прежде и казавшиеся мне лишенными всякого смысла, обретали вдруг поразительную ясность и логику, так что я и сам уже не мог взять в толк, почему не понимал этого раньше.