Алтуфьев с поразительной ясностью узнает старый дом, видит себя перед ним, и рука, которая до сих пор вела его, оберегала и защищала, показывает ему на этот дом. Он чувствует, что его молят, просят, приказывают ему, требуют от него, чтобы он вошел. И о том же самом шепчут дубы и плещет фонтан в своем водоеме. И до трех раз видит он этот дом.
Алтуфьев остался ночевать во Власьеве, потому что так устал, что не был в силах возвращаться домой верхом, как приехал.
Проснулся он утром с непонятным, но совершенно определенным сознанием, что ему обязательно нужно сейчас же, как вот он встанет, куда-то спешить, и как можно скорее. Это сознание было очень ясно, в особенности пока не наступило полное пробуждение и утренняя дрема еще слепила глаза. Когда он очнулся, оно затуманилось, но все-таки отчетливо виделся старый дом с его фонтаном и дубами, и Алтуфьев смутно чувствовал, что он поедет из Власьева не домой, а туда, к этому старому дому, зачем — он сам не знал хорошенько, но так было нужно теперь. Ему хотелось этого — вот взять просто и поехать, хотя бы для того, чтобы убедиться, все так же ли там шепчут дубы и вода плещет?
Утомленные вчерашним днем, хозяева Власьева еще спали, и Алтуфьев, не беспокоя их, велел передать, что вернется вечером, подробно расспросил, как найти дорогу прямо в Спасское, и, бодрый, отправился, мерно покачиваясь на скрипящем кожей мягком седле, ощущая ту легкость и приятность, которые являются обыкновенно, когда сознаешь, что делаешь именно то, что нужно. И лошадь бежала, как будто сама угадывала дорогу. Но главное, конечно, заключалось в том, что Алтуфьев был молод, любим, сам любил и был счастлив.
В Спасском по-прежнему не запертые двери оберегала лишь вырезанная на них надпись. Опять навстречу Алтуфьеву в прихожей, где лежала широкополая шляпа, спустился по лестнице старый слуга, остановился перед ним и бесстрастно повторил свои заученные слова о том, что графа нет дома, что граф вышел на прогулку и что, если угодно, подождать его в библиотеке, может быть, он и вернется.
Алтуфьев прошел в библиотеку и остановился там в раздумье. В самом деле, зачем он попал сюда? Он положил свою шляпу на стол и присел к нему. Правда, после лучей летнего яркого солнца, под которыми он только что проехал верхом, хорошо было отдохнуть в прохладной, полутемной большой комнате, в мягком кожаном кресле.
«Ну что же? Посижу немного и поеду домой…
Ведь я ничего дурного не сделал!» — решил Алтуфьев и, взяв первый попавшийся под руку альбом, принялся перелистывать его.
Альбом состоял из таблиц с изображением людей, животных и растений и, видимо, служил пояснением к какому-то тексту, напечатанному отдельно, на что указывали цифры и знаки на таблицах. Алтуфьев рассматривал их, ничего не понимая, да, впрочем, и не силясь понять. Он думал о Наде, о вчерашнем и о будущем, и о том, как бы ему оставить петербургскую службу и поселиться навсегда в деревне.
На двадцать третьей таблице был вырисован круг с двенадцатью знаками зодиака, из них четыре, через каждые три, были соединены прямыми линиями, составлявшими таким образом вписанный в круг квадрат. По углам этого квадрата приходились знаки Водолея, Быка, Аьва и Скорпиона, или — по древнему начертанию — Орла. У Водолея была назначена вода, у Быка — земля, у Льва — огонь, у Орла — воздух. Земля была противоположна воздуху, огонь — воде.
Алтуфьев поднял голову, пораженный в первый раз пришедшим ему на ум соответствием этих четырех знаков зодиака с частями сфинкса, и вдруг увидел, что в пустом пространстве двери, между полками книг стоит человек высокого роста с белой седой бородой, с длинными седыми волосами, в коричневом двубортном, застегнутом на все пуговицы пиджаке. В руках он держал шапку, перчатки и трость, по-видимому, только что вернувшись с прогулки.
— Вы желали меня видеть? — спросил он у Алтуфьева.
Тот видел его перед собой, слышал его голос, но не сразу мог сообразить, что перед ним стоит живой человек.
— Вы желаете меня видеть? — повторил старик, потому что поднявший от альбома голову Алтуфьев продолжал, не вставая, смотреть на него во все глаза. — Я — граф Горский.
В сущности, не было ничего удивительного, что граф Горский, про которого Алтуфьев знал, что он приехал в Москву, очутился в своем имении, от которого до Москвы рукой подать. Но неожиданность все-таки была слишком поразительна, чтобы Григорий Алексеевич сразу мог прийти в себя.
— И давно вы приехали? — овладев наконец собой и поднявшись, робко, как бы сомневаясь еще, спросил он.
Лицо у него казалось таким растерянным, что Горский посмотрел на него, улыбнулся и ответил:
— Я приехал сюда вчера вечером… Отчего это так удивляет вас?
— Простите, — заговорил Алтуфьев, путаясь и смущаясь уже от своей неловкости, — я… сосед ваш, то есть гощу у вашего соседа… Я — Алтуфьев…
И он не совсем связно рассказал про свое первое посещение Спасского, про сбивчиво-загадочные ответы старика-лакея и про то, что эти ответы были причиной, что он невольно был испуган внезапным появлением графа.
