— Словом, вы приняли меня за привидение или за выходца с того света, — рассмеявшись, сказал Горский, усадив снова Алтуфьева и опустившись сам в кресло.
Двигался и говорил он быстро, не по-стариковски.
Глаза его, черные и живые, казались молодыми, в особенности благодаря белым, как лунь, волосам, резко выделявшим их черноту.
— То есть о том, что вы в Москве, — сказал Алтуфьев, — я знал от Тарусского, которому вы оставили свою карточку, и от Рыбачевского…
— Запомните себе раз и навсегда, — как бы не слушая и продолжая думать о своем, проговорил Горский, — никаких выходцев с того света не существует, и привидений — тоже. Все видения не вне нас, а в нас самих. Что бы вам ни показалось — верьте, что это только кажется… Вы не спирит, я надеюсь?
Алтуфьев пожал плечами.
Он никак не представлял себе графа таким, каков тот был на самом деле. Разговорчивый, смеющийся, приветливый, даже скорее веселый старичок с быстрыми, лишь изредка останавливающимися глазами, который сидел теперь с ним, вовсе не соответствовал тому, каким Григорий Алексеевич вообразил себе графа Горского понаслышке и по всему, что довелось ему видеть в Спасском.
— Нет, я, кажется, не спирит, — ответил он. — Но неужели вы…
И он не договорил, не найдя подходящего выражения.
— Вам думается, — подхватил Горский, — что мои слова противоречат всей той обстановке, которая окружает нас здесь?
— Впрочем, — согласился Алтуфьев, — вы оставили эту обстановку тридцать четыре года тому назад.
— И вы полагаете, что я изменился с тех пор? Нет, могу вас уверить, что я вернулся сюда с теми же, только расширенными знаниями, какие были у меня, когда я покинул Спасское. Я остался верен им. Я так же свободно могу читать образный язык эмблем, которые вы видели здесь в саду, и понимать сокровенный смысл книг этой библиотеки. Верьте мне, что нигде вы не найдете более беспощадной критики бредней спиритизма и вообще нелепых суеверий, как именно в этих книгах. Нет, мертвым незачем принимать покинутые ими земные формы, а тем более стучать в столы и стены: у них есть более действительные способы и сообщаться с нами, и внушать нам свою волю.
И вдруг Алтуфьев почувствовал при этих словах, как сердце у него замерло и смутный страх зашевелился в душе. Он вспомнил свой сегодняшний сон. Значит, он явился сюда, в Спасское, не по своей личной воле, ему было внушено это. «Она» показывала ему во сне на старый дом.
«Да неужели, неужели!» — мысленно повторял он себе, словно отступая перед чем-то, от чего не желал и не мог уже отделаться.
— Вы сказали сейчас, — произнес Горский, вскинув головой и как бы очнувшись, — что слышали обо мне от Тарусского, которому я оставил карточку. Вы знакомы с ним?
— Да, знаком. Он гостит у Софьи Семеновны Власьевой, здешней помещицы.
— У Софьи Семеновны Власьевой? — переспросил Горский.
— Да, и ездил в Москву по делам.
— Вы не знаете, она… она поручала ему какие-нибудь часы?
— Старинной работы, маленькие?
Граф облокотился и закрыл глаза рукой. Казалось, он забыл в эту минуту, что не один в своей библиотеке, и задумался так глубоко, что Алтуфьев затих в свою очередь из уважения к старику, не желая тревожить его.
— Нет, этих часов был всего один экземпляр, — заговорил Горский, тихо-тихо и медленно произнося слова, не отнимая руки от глаз, — они были работы Симона Конарского, основателя «Юной Польши», члена тайных итальянских обществ. Часовое мастерство помогало ему скрывать свою деятельность. Он все время работал над этими часами… Других таких не может быть… Под видом часовщика жил он в Польше с тридцать шестого года и вел пропаганду, у Родзевича в лесу устроил типографию для прокламаций, был пойман и казнен в тридцать девятом году. Нет, других таких часов не может быть… Вот что, молодой человек: вы когда будете во Власьеве?
— Я поеду туда сегодня вечером, — ответил Алтуфьев и покраснел.
— Можете вы исполнить мою просьбу?
— Пожалуйста!
— Передайте Софье Семеновне, что я, граф Виталий Александрович Горский, прошу у нее позволения приехать к ней, чтобы посмотреть на ее часы, действительно ли это — работа Конарского? Мне указал один часовщик в Москве, что господин Тарусский привозил чинить их; я заезжал к господину Тарусскому, но не застал, а потом он уехал.
И Горский встал со своего места, как бы показывая этим, что на сегодня беседа их кончена.
С неопределенным смутным чувством оставил Алтуфьев Спасское. Когда он приехал домой, то узнал, что Рыбачевский укладывается и переезжает на житье к вернувшемуся вчера к себе другу своему, графу Горскому.
Вечером Григорий Алексеевич, как и обещал, приехал во Власьево и, выбрав удобную минуту, сообщил Софье Семеновне о том, что случилось с ним в Спасском, и передал ей просьбу графа.
Однако она наотрез отказалась не только показать часы Горскому, но вообще принять его у себя.
— Нет, — сказала она Алтуфьеву, — я нахожу его появление во Власьеве совершенно лишним.
Сказала она это так определенно, что нечего было возразить.
Алтуфьеву пришлось довольствоваться ее ответом.
