Тайна Золотой долины. Повесть полностью

По пути к хижине зашли на высохший поток. Мне хотелось посмотреть следы этого старичка. Уж не он ли оставил свои отпечатки на глине? Но нет, его следы, по сравнению с теми, были значительно меньше, и ходил он не в галошах, а в сапогах с подковками. Одно только совпадало: старик шёл к коптильному заводу тоже под деревьями, почти след в след с Белотеловым.

Лёвка нас уже ждал. Ему не терпелось показать продукцию коптильного завода.

- Внимание, господа! - закричал он нам навстречу. - Приготовьте ножи, вилки, тарелки. Сейчас начнётся дегустация[42] балыка коптильных заводов Льва Гомзина.

Из трубы коптильного завода всё ещё валил дым. Закрываясь от него рукавом, Лёвка подошёл к трубе, потянул вверх за проволоку, и в тот же миг что-то тяжёлое шлёпнулось в печь, а из трубы вылетел целый столб искр. Лёвка растерянно держал на проволоке здоровенную щучью голову: балык обрушился в огонь. Лёвка быстро начал выбрасывать из топки угли, надеясь хоть что-нибудь спасти. Но вместе с углями из печки полетели ошмётки разварившегося щучьего мяса, прилипшего к дровам и углям, запачканного в золе до такой степени, что дегустацию лучше всего было отложить.

- Господа! - ехидно провозгласил Димка. - Оближите пальчики и расходитесь по домам. Дегустация окончилась!

Мне даже жалко стало Лёвку. Он зачем-то копался в углях, шмыгал носом, пыхтел, вытирал рукавом глаза, слезившиеся от едкого дыма, и, наконец, сказал:

- А, правда, была большая щука? Как я её под зебры взял, она подо мной и заплясала, как жеребец. Чего смеётесь? Ей-богу, как жеребец! На конном дворе в «Главмыле» был такой же норовистый.

- Пошли, наездник, ужинать, - сказал Димка. - Я думаю, Молокоед, у нас найдётся сегодня, чем покормить хозяина коптильных заводов.

Ужин получился и в самом деле шикарный. На первое была уха из свежей форели, на второе - глухарь, на третье - довольно сладкий кофе. Не было, правда, хлеба, но едят же без хлеба алеуты, китайцы и многие другие народы. Да и вообще, если послушать врачей, хлеб есть вредно.

Наевшись, мы растянулись на еловых ветках и невольно подумали о том, что сейчас делается у нас дома.

- Теперь уже и искать перестали, - проговорил Димка. - Об одном, наверно, плачут, что трупов наших не нашли.

Я представил свою маму, как она лежит на кровати, уткнув лицо в подушку, и как вздрагивают от рыданий её плечи, и впервые понял, в какое горе её поверг. Ведь для неё-то я уже мёртвый! Меня охватило раскаяние. Вся затея с походом в Золотую долину показалась мне теперь глупой и преступной.

- Свиньи мы, вот что! - сказал я. - Сбежали, а матери теперь страдают.

Но разве могут цвести возвышенные, благородные чувства там, где присутствует Лёвка Гомзин. Он только хихикнул в ответ на мои слова и сказал:

- Как же, страдают! Моя и не почешется даже. Бог, скажет, дал, бог и взял. Она уже давно мне говорила: «Хоть бы ты, Лёвка, умер, что ли! Где я на тебя хлеба напасусь? Ешь много, а по карточке тебе положено всего 200 граммов». Я пробовал умирать, да ничего не вышло.

- Как жё ты пробовал? - спросил Димка.

- Очень просто. Лягу, глаза закрою, пятачки на глаза положу, руки крестом сложу и начну заниматься самогипнозом.

- Самовнушением!

- Ну, самовнушением, не всё ли равно, что ль. «Лёвка, Лёвка! - говорю себе, - ты уже умер». И не дышу - долго-долго. А не умирается. Воздух, что ль, где проходит?

- А ты бы все дырочки у себя закрыл, - со злобой сказал я.

- Какие дырочки?

- Ну, в ушах, в носу… И зря ты, Лёвка, говоришь, что твоя мать не страдает, - старался я убедить этого блудного сына. - Страдает, да ещё как!

- Ну и пусть, - не унывал Лёвка. - Теперь все страдают. Вон у Мироновых, когда Митю на фронте убили, так его мамка, знаешь, как страдала? Водой отливали.

- Ну, что ты врёшь! - возмутился Димка. - Начнёшь рассказывать о печальном, а у тебя всё на смешное переходит.

- А что ж тут смешного? - удивился Лёвка. - Водой отливали, а ему смешно. Хочется мне посмотреть, как бы ты засмеялся, если б на тебя два ведра холодной воды вылить.

- Эх ты, Федя! - возмутился Димка. - Если хочешь знать, так никто Миронову водой не отливал. Это всё Манька Горшкова натрепала. Я сам видел, как им похоронную принесли. Варвара Митрофановна, когда прочитала письмо, долго в окно смотрела, а потом повернулась и говорит своему Ваньке: «Ну вот, Ваня, остались мы с тобой теперь одни-одинёшеньки». И сколько я у них сидел, она всё Ваньку по голове гладила: вот и гладит, и гладит, а сама смотрит куда-то далеко-далеко - даже страшно мне стало.

- А после этого, - сказал я, - она пианино продала, буфет, шубу с собольим воротником - всё хорошее, что у неё было, то и продала. А деньги в райком партии отнесла и просила купить на них танк и назвать его «Дмитрий Миронов». «Хочу, - сказала она, - чтобы мой Митя и мёртвый с врагом сражался».