Впрочем, что-то она слишком задумалась и перевозбудилась. Нужно успокоиться. Глубокий выдох…
В любом случае, все бренды, столкнувшиеся с влиянием
Но как же ей удалось украсть деньги? Под видом оплаты за сырье деньги были выведены постепенно, пятью частями, вернулись обратно в страну через сингапурскую офшорную компанию и пошли на этот бренд. Имелись доказательства – и находились они в руках у Гымхи. Дохи об этом даже не догадывалась.
Подчищал за ней всю грязь тот самый заместитель О. Дохи и Дохён с юных лет были вовлечены в дела компании, и для Дохи заместитель О был кем-то вроде доброго дядюшки, наставника – именно он утешал ее, когда ей в очередной раз доставалось от отца. Но этот самый заместитель будто что-то скрывал. То, что он довольно высокомерно обращался с Гымхи, было ожидаемо – он считал, что должность главы дочерней компании уже у него в кармане, а тут какая-то чужачка пришла и заняла его место, подвинув его… Он часто задавал вопросы о ее прошлом.
– Я слышал, вы потеряли обоих родителей в детстве и учились в Йельском университете по государственной стипендии? – Он без предупреждения обнажил свой нож.
– Ах, точно, вы же тоже учились в Йеле! Приятное совпадение, не правда ли? – Гымхи, скрывая свою неприязнь, перехватила инициативу в диалоге.
– Должно быть, тяжело вам пришлось… Насколько я знаю, вы изучали экономику?
– И не говорите. Стипендию-то платили, а на жизнь нужно было зарабатывать самой… Вечерами я работала в мексиканском ресторанчике «Дон Такос» рядом с университетом. Может быть, мы даже пересекались там…
– Я вообще-то не люблю мексиканскую еду, – ответил заместитель. Гымхи, разумеется, об этом тоже знала – всю эту информацию она получила еще в Академии.
– Я, хоть и не учился на экономическом факультете, частенько посещал лекции профессора Маккензи. Он был настолько харизматичным и строгим! – Судя по всему, О и не думал заканчивать свою проверку.
Гымхи тем не менее, нисколько не смутившись, продолжала подыгрывать ему, подавая чай и фрукты:
– Да уж… Стоит только подумать о занятиях профессора Маккензи, и у меня тут же начинает болеть голова. Но после того как он женился второй раз и у него родилась милая дочка по имени Бетти, он стал немного мягче и норовил поскорее сбежать домой на радость студентам.
Она говорила без запинки, словно человек, и правда проведший студенчество в Йеле.
– Если вспомнить, как было тяжело тогда, до сих пор мурашки по коже бегут. – Гымхи провела рукой по другой руке, заставив себя вздрогнуть. – Когда было трудно, помню, приходила полежать на газоне перед величественным и старинным каменным зданием и тихо плакала в одиночестве. Солнце садилось, закат окрашивал все золотом, а вскоре оно сменялось светом луны… Однажды шел дождь, и на фоне этого здания возникла огромная радуга; мне показалось, будто я попала в Средневековье. Йель научил меня, насколько жестокой и одновременно прекрасной может быть жизнь.
Конечно, нога Гымхи никогда не ступала на территорию кампуса Йельского университета; но сколько сил она приложила для того, чтобы соответствовать образу человека, проучившегося там! Ее учеба в Академии была настоящим адом. Сначала ей не давали есть, но потом она сама предпочла не тратить время на еду, а учиться. Сокращала время на все, что только можно. Она не спала и не ела. Все так делали.
Единственное отличие Академии от Йельского университета было в том, что из Академии мог выпуститься только один человек из всего класса. Чтобы стать этой самой выпускницей, Гымхи день за днем преодолевала себя и пределы своих физических возможностей. Ее тошнило, у нее шла кровь из носа, и из-за сильного головокружения она часто падала в обморок, чуть ли не каждый день.
Мир всегда был полон только темноты, а ее тело, стоящее у зияющей пропасти, не имело опоры. Каждую ночь с вот-вот готовой надломиться, болящей от усталости, изможденной душой она переживала одиночество, обиду и страх. Ее тело ныло и болело, каждая косточка была готова вот-вот сломаться. В такие моменты Гымхи лишь сильнее стискивала зубы. Из глаз текли слезы. Не было никого, кто поддержал бы ее, – только тесные объятия глубокого страха и голода. Стоя в темноте и вглядываясь в нее, она чувствовала, что надежда все отдаляется, что утро никогда не наступит.
Время текло безжалостно, не обращая внимания на ее страдания. После одного дня наступал другой, похожий на ад. Время не помогало и не мешало ей – оно было бесстрастным свидетелем. Этот бесконечный цикл настоящего был иногда страшнее, чем непроглядно темное будущее или полностью разрушенное прошлое. И все же Гымхи снова и снова вставала. Если б она сдалась, течение времени унесло бы ее в небытие.
Живя так, каждый день заставляя себя идти против себя же, Гымхи окаменела – даже слезы ее стали каменными.
