Ма Чонсик даже не подозревал, что прямо под землей, под его ногами, скрывается огромное пространство. Он и не догадывался, что за этой роскошной кипарисовой шеренгой, опоясывающей стены гольф-клуба, спрятана дверь в тайный мир. Ма Чонсик стоял на поле – на крыше Академии, задумчиво глядя в небо.
Тело, словно окаменевшее за время, проведенное в карцере, болело так, что не было не единого участка, не отдающего ноющей болью. Хан Соджон, истощенная и ослабевшая, вернулась в свою комнату, но почти сразу же вышла, чтобы разыскать Кан Юджин. По пути ей вспомнилась дочь Юджин, и из ее груди невольно вырвался вздох.
– Ты хоть немного раскаиваешься в своем поступке?
Погруженная в мысли, Хан Соджон подняла голову – в середине коридора стояли несколько учеников, преграждая ей дорогу.
– В чем дело? – сухо спросила Хан Соджон. Она уже догадалась, почему они столпились вокруг нее.
– Смотрите-ка, еще спрашивает, в чем дело… Сама простота! – раздались смешки. Впереди остальных стояла Сон Боми, явно сыгравшая роль зачинщицы.
Стоило ей кивнуть, как двое учеников вышли вперед, зажали рот Хан Соджон, заломили ей руки за спину и потащили в здание, расположенное далеко от учебных корпусов, – никто, кроме самих учеников, туда обычно не заглядывал. Там ее грубо повалили на пол. Помимо девушек из ее класса, в группе были и другие. Елисеи и О Юнджу среди них не было.
– Эти две вечно вместе ошивались, а теперь, гляди-ка, одна решила выделиться, прикинулась святой и пошла отсиживаться в карцере, а вторая куда-то делась – сбежала, что ли? А я-то как раз собиралась показать ей свой самурайский меч, – насмешливо сказала Сон Боми. – Думаешь, хорошо быть такой правильной? Ты что, считаешь нас какими-то низшими существами, потому что мы плюнули в Елисею? Самодовольная дрянь… Такие, как ты, заслуживают, чтобы их проучили. Может, хоть тогда разуешь глаза и поймешь, что к чему.
И началось. Глухие удары кулаков раздавались один за другим.
– А-а-а-а-а-а… – вырвался болезненный стон из горла Хан Соджон.
Ученики по очереди били ее. Кто-то наносил всего один удар и на этом заканчивал, а кто-то бил до тех пор, пока не выплескивал весь свой гнев. Это походило на какой-то ритуал. Но фактически являлось самосудом.
Судя по всему, за то время, что она сидела в карцере, среди учеников установились новые порядки. Появились иерархии, а следовательно, и козлы отпущения, одиночки, над которыми можно было издеваться всем коллективом. Ну да, в условиях, когда они все вместе в течение долгого времени находились в замкнутом пространстве, подобное рано или поздно должно было произойти.
Ведь самосуд – самое подходящее средство для восстановления нарушенного порядка в коллективе. Если вовремя не вырвать сорняк, пробивающийся среди благородных растений, то вскоре он загубит все поле. Такое поле быстро превращается в бесплодную землю. Поэтому сорняк нужно уничтожить, не дать ему разрастись. Они верили, что этим самосудом смогут восстановить равновесие.
Что можно было сделать? Бьют – остается только терпеть. Выхода не было.
– Дрянь! Притворяется святой, будто одна такая добрая и хорошая…
– Ее нужно проучить, чтобы до нее дошло!
Удары кулаков и пинки не прекращались. Глухие звуки насилия раздавались в коридорах Академии. Хан Соджон стиснула зубы, принимая на себя эти удары под потоками брани.
Каждый удар вызывал вскрик боли. Лучше она просто закроет глаза и будет думать о чем-то другом… Интересно, как сейчас живет внешний мир?
Люди за пределами этого места продолжают жить обычной жизнью. Просыпаются утром, спешат на работу, толкаются в переполненном метро, стоят в длинной очереди, чтобы наскоро пообедать, а потом выполняют однообразную и скучную работу. После этого возвращаются домой, таща усталое тело, словно пук мокрой ваты, кое-как ужинают, а потом, забывшись перед включенным телевизором, засыпают. Проснутся – и снова то же самое: день сурка…
Кто-то скажет, что в этом нет ничего особенного. Что лучше уж не жить совсем, чем жить вот так… О нет, вы поживите как в Академии – и поймете, что обыденная жизнь – настоящий дар. Хотя, скорее всего, человек всю жизнь будет отрицать ценность такой жизни. Но однажды, просто шагая по улице, он поймет: «У меня простая счастливая жизнь».
Хан Соджон осознавала, что ей это не светит. И чувствовала, что устала жить так, как живет.
– А-а-а, хочу разуться и лечь на кровать… – пробормотала она под градом ударов. На ее лице уже стали проявляться гематомы, особенно на скулах, висках и веках. Они расползались по всему лицу, а лопнувшие сосуды расходились красными колючими ветками. Ребра болели так сильно, будто ее били молотком.
