Возле дома я бурей проношусь сквозь молнии фотовспышек, щелчки затворов и крики моего записного приветственного комитета. Я так зла, что почти не вижу и не слышу ничего вокруг. Протопав по дорожке, открываю дверь и щелкаю выключателем в прихожей. Достало меня уже красться по собственному дому, сидеть, притаившись, в темноте… Вношу в кухню покупки и начинаю с грохотом распихивать их по полкам шкафов и холодильника, не думая о том, что куда кладу. Из ящика со столовыми приборами беру большой нож и проделываю им дырки в упаковке с арабьятой, прежде чем поставить ее в микроволновку. Пока она греется, я сую в рот сразу половину шоколадного эклера. Ну и что, что я ем сладкое перед основным блюдом – после такой паршивой недели, какая у меня выдалась, я чувствую, что имею право есть что угодно и в каком угодно порядке.
Липкая шоколадная глазурь и сливочный крем имеют божественный вкус, так что я сажусь за стол, нарезаю на кусочки вторую половинку эклера и отправляю их в рот раньше, чем успеваю прожевать и проглотить первую. Но несмотря на то, что я вовсю наслаждаюсь кондитерским изделием, мое тело по-прежнему напряжено от злости. Я упираюсь лбом в стол и издаю крик ярости. Да, Элли, конечно, высокомерная корова, но она такая хорошенькая! Безупречная внешность. Неудивительно, что Скотт на нее запал. А еще у нее будет ребенок. Его ребенок – сводный братик или сестренка наших умерших близнецов… Отрываю голову от стола и еще раз ударяюсь в его крышку лбом – бац! Еще… и еще. Не так сильно, чтобы нанести себе реальный вред, но достаточно громко и убедительно, чтобы выгнать из тела ярость.
Потом поворачиваю голову набок и, прижимаясь к столу щекой, продолжаю жевать эклер, одновременно давясь слезами. Да, видел бы меня сейчас кто-нибудь из моих знакомых! Точно вызвал бы мне бригаду санитаров, чтобы увезли меня в психушку. Я издаю последний гневный вопль, после чего кладу обе ладони на стол, отталкиваюсь от него и усилием воли заставляю себя сесть прямо.
Звякает микроволновка. Я наливаю себе стакан воды, перекидываю арабьяту из упаковки в тарелку и вытаскиваю из ящика вилку. Можно продолжать сидеть здесь, тлея от сдерживаемого гнева, а можно попытаться отвлечь себя от мыслей о ней. Я решаю пойти включить телевизор – но, конечно, не новости.
Захожу в гостиную и включаю там боковой свет. Мне казалось, что я уже наплевала на людей с фотоаппаратами за моим окном, но мысль о том, что в жалюзи есть просветы, в которые вполне может заглянуть длиннофокусный объектив, заставляет меня погасить его снова. В полупотемках, злая на себя и на весь мир, пристраиваю тарелку с макаронами и стакан с водой на подлокотник дивана, беру пульт и включаю телек.
Вечер четверга… Силюсь вспомнить, что в это время показывают по телевизору такого, что могло бы отвлечь меня от событий моей жизни. Экран светлеет, и я застываю. Прямо передо мной, во весь экран телевизора, фото Гарри. Трясущимся пальцем я нажимаю на паузу. Фото снято крупным планом, в кадре голова и плечи – он в школьной форме: полосатый блейзер из тех, какие обычно носят в частных школах, и галстук. Гарри улыбается, его мордашка, такая открытая, симпатичная, сияет счастьем, темные кудряшки блестят на солнце.
Значит, они узнали, кто он.
Мгновение я не отрываюсь от экрана, боясь прервать паузу: вдруг я услышу что-нибудь плохое? Что-нибудь такое, с чем я не смогу справиться.
Мой большой палец замирает над кнопкой «пуск». Наконец я нажимаю ее. И слышу голос диктора:
Снимок Гарри сменяется другим – на нем я, снятая в начале недели, выхожу из дома на работу; на мне рабочая одежда, лицо бледное, взгляд злобный, общий вид затравленный – короче, я выгляжу точно так, как и должна выглядеть полоумная похитительница детей.
–
