Однако при свете дня, и он это признавал, выглядела она не очень. Кора курчавилась, словно это была не хижина, а шкура какого-то большого медлительного животного, и изнутри она тоже смотрелась еще не выделанной шкурой. Куски коры уже покоробились, сжались, щели образовались такие, что сквозь них вполне можно было просунуть руку. Различие между внешним и внутренним было не настолько явным, как он надеялся. Однажды утром Уилли и Дик встали со своих набитых соломой матрасов, и за ними заскользила длинная черная змея, словно считала себя еще одним мальчиком, ожидающим куска поджаренного хлеба и кружки чая. Всей семьей они, окаменев, смотрели, как длинное тускло-черное тело неспешно проползло по земляному полу, обвилось вокруг тарелки, а потом выползло через дыру в стене.
Сэл очнулась первой. «Там есть глина, – сказала она. – Вокруг места, откуда мы носим воду. Уилли и Дик, отправляйтесь туда после завтрака, и мы замажем все щели». Она говорила это так спокойно и уверенно, будто изгнание из дома змей было делом совершенно рядовым.
Она не переставала его изумлять.
«Мы замажем только внизу, чтоб змеи не пробрались, – добавила она. – Змеи же не могут прыгать, да, Уилл?» Это была хорошая шутка. «А теперь дверь, – она повернулась к дверному проему, где занавес из коры так скрутился, что под ним вполне могла бы проползти и Мэри. – Мы внизу надбавим еще кусок. Ну вроде как пришьем. К тому же это не навсегда, – небрежно произнесла она, как будто во всем этом было что-то забавное. – Это временно, пока не уедем».
От этих слов в нем что-то дрогнуло. Когда они говорили об этом, лежа в постели в «Маринованной Селедке», пять лет казались огромным сроком. Но сейчас, когда на дереве появлялось все больше зарубок, пять лет уже не выглядели слишком щедрым обещанием.
Торнхилл, видя, как Сэл страдает от одиночества, радовался даже компании Барыги Салливана. Он позволил Барыге рассказывать всем об их гостеприимстве, и в первое же воскресенье после того, как они перебрались в хижину, к ним заявилась целая толпа соседей. Поразительно: они появились из ниоткуда, словно жуки из куска дерева, как только прошел слух о том, что спиртное здесь наливают щедро. Что до него, так он спокойно мог бы пережить и без них, но ради Сэл был готов их принимать.
Первым прибыл Барыга в своей тесной синей куртке – для него, похоже, было вопросом чести приходить и уходить в ней, хотя Сэл, завидев его, тут же предложила куртку снять, и Барыгу не пришлось упрашивать. По мере появления других соседей Барыга их представлял, и его облупленная физиономия раскраснелась от удовольствия.
Вот Биртлз, крупный мужчина с огромными ушами, густой порослью на физиономии, но лысой головой. На затылке лысина была вся в крупных морщинах и походила на бульдожью морду. Биртлз – это была фамилия, а Барыга представил его по кличке – Головастый. И чтобы беседа завязалась, рассказал историю прозвища. Оказывается, когда Биртлз был еще мальчишкой, некий священник из Степни за что-то там назвал его головастым, и Биртлз обиделся – он такого слова не знал, и ему показалось, что священник над ним издевается, пока тот не объяснил, что это не насмешка, а похвала. Вот слово к нему и прилипло.
Однако жизнь показала, что Головастый не так уж разумен и прозорлив. Его застукали на краже четырех мешков сажи, собранной на Милл-стрит в Степни и приговорили к трем годам в кандалах на Земле Ван-Димена. Шрамы от железных браслетов у него на щиколотках были еще хорошо заметны. Сейчас он обосновался на Диллон-Крик, на куске плодородной земли за горой, где выращивал пшеницу и держал парочку свиней. Чтобы доставить урожай к лодке, которая отвозит зерно на рынок, ему приходилось в одиночку перетаскивать мешки на закорках через гору, и в результате он согнулся, словно клерк, вынужденный часами корпеть над бумагами, а на шее сзади – там, где мешок постоянно натирал, – у него образовалась здоровенная шишка. Когда-то у него была и жена, и детишки, но они умерли, не выдержав палящего солнца. Он пользовался необычной роскошью иметь близкого соседа, некоего Джорджа Твиста, но Твист накануне напился до беспамятства, и растолкать его ради визита к новым соседям не удалось.
Как послушать, так черные только и знали, что грабить Головастого Биртлза. Они украли у него топор, стащили прямо из хижины жестяное блюдо, а также рубашку, которую он повесил сушиться на куст. А еще они унесли двух его каплунов – тех, что остались после того, как остальных загрызли дикие собаки.
Сэл, улыбнувшись, искоса глянула на Торнхилла, и он вспомнил курицу, которую они стащили у Ингрэма.
Но в краже драгоценных мешков с пшеницей – результате тяжких трудов, которые Головастый подготовил, чтобы перетащить через гору к лодке, – не было ничего забавного. Черные – обыкновенные воры, твердил он, всегда готовые воспользоваться чужими трудами. И если уж он заметит, что кто-то из них ошивается поблизости, то непременно преподаст хороший урок.
