Арехин делал вид, что следил за конфликтом, дама даже бросала на него взгляды в поисках поддержки, но сам он смотрел за беспризорниками. Те шли траекторией особой, не прямой. Вот из вагона вышел явный чекист — кожа, кожа и еще раз кожа. Ростом с Кляйнмихеля, только куда ему до Кляйнмихеля. Худой, нескладный и злой. В руке — чемоданчик маленький, но прочный, крокодиловой кожи. Посмотрел по сторонам, увидел беспризорников, чуть усмехнулся и пошел, не обращая внимания на остальных. А чего обращать. Те, при виде кожи и маузера на боку, отшатывались сами.
Сироты, как не странно, суетой не пользовались, по карманам не стреляли. Даром, что мальцы, а действуют профессионально. Наружная охрана.
Ешкин вышел из вокзала, опять поискал взглядом, нашел свой экипаж и поспешил к нему.
Тут его Арехин и перехватил.
— Николай Иванович? — сказал он радостно, будто встретил начальника, которого не уволили, а, напротив, наградили орденом и обещали большое повышение. — А я уж вас заждался!
Будь Арехин одет попроще, Ешкин непременно либо выругался, либо даже выстрелил. Но одеваться так, как Арехин, смели либо только очень уж лихие люди, либо люди, облаченные немалой властью.
— Я вас не знаю, — ответил Ешкин.
— Это бывает. Вот и познакомимся, кстати. Арехин Александр Александрович, следователь МУСа.
— И какое же у мусора дело к Чека?
— У мусора? Любезнейший, у вас, наверное, жар. Нужна срочная госпитализация, — и с этими словами от толкнул Ешикина в подъехавший возок. Там его приняли цепкие руки тезки Он.
— Гони, — крикнул Арехин кучеру, поворачиваясь к прыгнувшему на него беспризорнику. Едва успел в лоб кулаком дать, а там уж и второй спешит. На всех кулаков не хватит, и он поспешил в рванувший экипаж. Кучер охаживал кнутом беспризорников, но те держались цепко. Неизвестно, как бы и вышло, но по улице шла собачья свадьба: хоть и голод, и зима, а природа есть природа. Будь еще вечер, ночь, неизвестно, как повели бы себя москвичи, но днем охотится на собак было зазорно.
Возница направил лошадей в собачий вертеп, те с визгом разбежались, но отыгрались на малолетках — лаяли, цепляли за одежду, в общем — сняли со следа. Последнего, особо заядлого, никак не желавшего соскочить с подножки, Арехин перетащил в повозку — до кучи. Тот отбивался, царапался, но Арехин предупредил:
— Не уймешься — укушу, — и сирота сразу стих.
— Куда теперь? — крикнул Трошин.
— В Чека, — ответил Арехин.
До того напряженный, Ешкин сразу размяк.
— Так вы и вправду наши? Я побоялся — налет.
Да, подумал Арехин. Теперь по Москве поползут слухи, как на паре вороных средь бела дня похитили прямо с поезда очень важного чекиста. Нет, лучше бандита, ряженного под чекиста, его шпана отбить пыталась, а ни в какую.
Вот она, сила устного творчества.
— Наши, наши, — успокоил Ешкина тезка Он. Это правильно. Рассеять внимание.
— Вы, стало быть, налета опасались, Николай Иванович?
— Не то, чтобы опасался, но настороженность была, — Ешкин цепко держал свой портфель одной рукой, а другую, как бы невзначай, положил на кобуру.
— Вы маузер лучше не трогайте, знаете, не в добрый час кому-нибудь что-нибудь покажется.
— Да я так… Проверяю просто.
Интересно, что у него в портфеле? Во всяком случае, не сто вагонов хлеба.
— Так вас что, для охраны мне выделили, что ли? Я б и сам, незаметненько, налегке… — видя, что они и в самом деле приближаются к зданию Чека, осмелел Ешкин.
— По-всякому могло повернуться. Но мы не для охраны, нет. Мы, собственно, хотели задать пару вопросов. Вон, видите, и ваши догнали.
Действительно, в трех кварталах позади появилась лошаденка с кучером Ешкина. Догнали — это преувеличение, из вежливости, вороные Арехина шли вполсилы, серая лошадь чекиста же, нещадно нахлестываемая кучером, едва держала дистанцию.
— Забьет еще, дурак, — громко пробубнил Трошин. Ешкин сделал вид, будто не слышал.
Арехин тоже.
По уже знакомому ходу они прошли внутрь. Часовой стоял другой, и, судя по тому, что чести он не отдал ни Ешкину, ни Арехину с тезкой, её у часового вообще не было. Пропуска тоже не спросил. А вдруг это и не часовой, а так… Лёнька Пантелеев погулять вышел?
Ешкин пытался держаться по-хозяйски, всё-таки родные стены, но Арехин тоже шел уверенно, а дверь открыл хоть и рукой, но как бы и ногой тож.
Комнату немного прибрали, говнище смыли, но запах, он и есть запах.
Заглянул давешний дежурный.
— Вы что, сутками дежурите?
— Именно, — сказал дежурный, узнавая Арехина и не узнавая Ешкина. — Сначала сутки, потом ещё сутки, ну, и напоследок ещё сутки. А это кто с вами?
— Вот, утверждает, что он сотрудник Чека Ешкин Николай Петрович.
— Нет-нет, это вы утверждаете, что я сотрудник Чека. А я — сотрудник Коминтерна. То есть по линии Чека связь с Коминтерном по моей части, да, но все-таки мой начальник — товарищ Зиновьев.
— Давно?
— Приказ подписан три дня назад. А до этого, да, я был чекистом.
Что-то он спешит открещиваться от Чека… Переворот, что ли, в Питере затеяли, с роспуском и Чека, и всего остального?
