– Конечно. – Она вымученно улыбнулась. – Все проходит… Молодость, любовь…
– Что? – Каэтана вновь сдавила руками голову. – Ты о чем?
– Главное, вовремя заметить, остановиться, но не у всех получается…
Сейчас Каэтана, великолепная Каэтана, выглядела обыкновенною старухой. Богатою. Ряженою в роскошное платье, слишком роскошное. И эта роскошь лишь подчеркивала старческою немощность Каэтаны. Краски ее лица поблекли. И черты словно бы поплыли, смазались.
– Вот вы, дорогая тетушка, уж простите, совсем ничего не замечаете… – Лукреция понимала, что ей следует остановиться, но не могла.
Навалилось все и сразу.
Выговор Диего.
Нотации матушки, которая до дрожи в руках боялась, что выгодный брак расстроится.
Уверенность Мануэля, что после смерти супруга Лукреции – а в сем факте он не сомневался – состояние его перейдет к Мануэлю.
Тетушка, ее показная, лживая забота.
– Вы всегда отличались поразительной слепотой. – Лукреция подхватила тетку под локоть. – Пойдемте, я провожу вас… Вам дурно? Вам стоит лечь, поберечь себя. В вашем возрасте следует внимательней относиться к своему здоровью. Хотите, я велю, чтобы послали за лекарем?
Каэтана шла медленно, а Лукреция получала несказанное удовольствие и от этой тетушкиной слабости, и от собственной силы.
– Вам стоит поберечь себя. Особенно сердце. Болит?
– Болит, – призналась Каэтана слабым голосом.
– Это от того, что в нем слишком много страстей… Не вы ли, дорогая тетушка, учили меня, что женщине следует руководствоваться не страстью, но разумом. Быть хладнокровной. Сдержанной. А сами?
Легкий упрек.
И смех Каэтаны.
– Что ты понимаешь, глупая девочка!
– Быть может, ничего. – Странно, но сейчас Лукреция не обиделась на то, что тетушка назвала ее глупой. – А быть может, больше вашего… Вы его до сих пор любите? Конечно, любите. И все видят эту любовь, даже не любовь, а страсть, которая позорит и вас, и всю семью…
– Не тебе мне о семье говорить! – Она попыталась вырвать руку, но покачнулась, и Лукреции пришлось тетку приобнять, чтобы та не упала. – Ты… Вы все от меня зависите…
– А вы зависите от прихотей недостойного человека.
– Он меня… любит… Он слишком горд, чтобы признать это, но он меня любит!
– И из большой к вам любви привел в ваш дом эту девицу?
– Он хочет, чтобы я ревновала.
Это упорство Каэтаны удивляло. Наверное, Лукреция и вправду уродилась черствой, но лучше уж так, чем это мучительное чувство, заставляющее позабыть о гордости и чести.
– Чтобы вернула… Чтобы все было, как прежде… – Дверь в комнату тетушки была приоткрыта. – Уходи.
