Ему устроили засаду и выстрелили в спину. Говорят, тоже был на язык не очень хорош. Может, это было причиной его ранней смерти. Хотя кто знает, говорят ведь, что всё предначертано. А какова наша роль в предопределённой судьбе — это большой и сложный вопрос.
Отец мой уважал его всегда, у отца к нему были особые чувства. Жил он в аварском селе в Цоре, на границе Грузии и Азербайджана. У него были свои овцы, скот, крепкое хозяйство, красивые лошади, постоянно носил с собой револьвер Наган. Имел большую страсть к оружию, покупал, продавал и дружил с каждым, кто имел отношение к нелегальным стволам и хорошим лошадям. Приходил к отцу из Цора в Джурмут всегда ночью. Отец очень радовался, когда он появлялся, подшучивал над его ночными визитами, над страстью к оружию и лошадям. Он моего отца двоюродный брат, Абдурахим его зовут.
Когда услышал, что отец болеет, он, уже 78-летний мужчина, сел на такси и приехал из Цора. А это почти тысяча километров, ехать около полусуток. Не виделись мы более двадцати лет, после распада СССР в горах нас разделила граница. Я представлял его дряхлым стариком, ведь столько лет прошло. Нет же, пришёл почти тот самый наш джурмутский ночной гость, только уже не на вороном скакуне и без нагана. Всё тот же крупный орлиный нос, высокий лоб, холодный взгляд карих глаз и угрюмость лица, характерная для горцев.
Смотрел я на него и вспоминал, что рассказывал отец и наши сельчане. Говорили, что как-то услышал он, что один молодой человек продаёт пистолет в Белоканах. Позвал его к себе, посмотреть, что за пистолет. Оказалось, самый обычный, кустарного производства с барабаном, который надо прокрутить после каждого выстрела, с пулями от мелкашки. Дядя Абдурахим выстрелил в ворота своего дома и не нашёл места попадания пули. Он посмотрел на торгаша, забежал к себе в комнату, надел фуфайку и вернулся с двумя пистолетами в руках. В одной руке его собственный наган, в другой — пистолет-самопал. Протянул продавцу его негодный товар и сказал:
— Выстрели в меня из твоего пистолета, он мою фуфайку не продырявит!
Молодой человек стоял в растерянности и не знал, что сказать в ответ странному покупателю.
— Выстрели, говорю тебе, иначе я тебя продырявлю как сито. Что ты уставился?
Продавец бледный как полотно дрожал и не знал, что делать. Стрелять опасно, не стрелять — его самого пристрелить могут. Тут во двор ворвались соседи и с трудом успокоили Абдурахима.
— Если я услышу, что ты кому то продал этот «мундштук», мой наган будет с тобой разговаривать. Кого дурить ты хотел? Исчезни!!! — сказал Абдурахим и выставил за дверь невезучего продавца пистолетов.
Рассказывал отец ещё одну очень непонятную историю. Как лошадь дяди Абдурахима всего за один месяц в горах чуть ли не одичала, и он не мог её поймать. Долго бегал за ней. На закате третьего дня он загнал её в такое место, откуда дороги не было. Только скалы вокруг и пропасть. Лошадь остановилась там, повернулась к нему. Выбор был невелик: либо подчиниться хозяину, позволить надеть на себя уздечку, либо столкнуть его с тропы. Человек и лошадь стояли и смотрели глаза в глаза друг другу. Не больше 30 метров разделяли их. Абдурахим сделал вперёд шаг, затем второй, третий… Лошадь заметно нервничала, а при очередном шаге всхрапнула и понеслась навстречу человеку. Её мощные копыта отбивали бешеный ритм, глаза сверкали, развевалась грива, и шла она на него, и тут прогремел выстрел… стремительный бег оборвался, заржала жалобно лошадь, прямо у ног Абдурахима рухнула на колени и там же умерла. Абдурахим вытер с лица пот, подул в дымящий наган, тяжело вздохнул и сел возле мёртвой лошади. Долго просидел, глядя, как темнеет трава, залитая горячей кровью. Вечером вернулся домой один.
Мне никак не удавалось разговорить его. Только пару историй рассказал, связанных с грузинами в Цоре.
— С азербайджанцами мои отношения особо не сложились, хотя они для нас единоверцы. Они по характеру своему нам, горцам, не подходят. А грузины щедрее, благороднее, они добро, которое ты сделаешь, никогда не забудут, отзывчивы и благодарны. Один мой друг говорил: «Мне мёртвый грузин ближе, чем самый лучший азербайджанец. Если ты пойдёшь к мёртвому грузину, там тебе бокал вина хоть нальют, а азербайджанец будет смотреть, что же ты ему принёс».
— Поэтому ты в Грузии чабановал?
— Именно поэтому, мне легче было с ними. Что мне оставалось, кроме как чабановать? Вырос в Цоре, с учёбой не получилось, да и сам я не желал учиться. Не моё это — ходить и отчитываться перед каким-то хакимом, чтобы в конце месяца гроши получать. Мне по душе горы, овцы, лошади, нормальные люди, которые понимают меня и мне понятны. В Грузии при Советах очень хорошо платили, ещё давали сколько захочешь своих овец держать, — говорит дядя Абдурахим.
