– Ты кто? Назовись! – стащив с головы раненого немецкую каску, потребовал Сосновский. – Отвечай, и мы тебя к санитарам дотащим, спасем!
– Русский… – прохрипел солдат, – конец мне.
– Не дури, спасем! – уверенно заявил Сосновский, хотя и видел, как мутнеет взгляд пленного. – Как зовут, из какого подразделения? Говори скорее!
– Рогов я… абвергруппа… все на хорошую жизнь надеялся… жить хотелось…
– Терпи, Рогов, вытащим!
– Все, кончился… – Коган откинулся на стену окопа и с шумом выдохнул. Руки его были в крови. Сосновский смотрел на лицо пленного и понимал, что остатки жизни вытекли из него с остатками крови. Все, бесполезно. Но хоть узнали, что «Абвергруппа» оборонялась на этом участке. Коган остатками бинта стирал кровь с рук.
Сосновский поднялся и осмотрелся по сторонам. Кругом дымилась земля и – только бездыханные тела. Никто не ведет пленных, стрельба слышна где-то дальше. Значит, надо догонять пехоту, пока они всех не перебили.
К обеду в огромной воронке набралось пятеро пленных немцев. Знакомый плечистый сержант показал на них стволом ППШ и усмехнулся:
– Я же обещал, что пленные будут, товарищ майор. Тоже ведь люди, тоже жить хотят. Как поняли, что жареным запахло, так – лапы вверх.
Сосновский спрыгнул в воронку и стал рассматривать пленных. Коган и еще двое бойцов принялись обыскивать немцев. Оружия ни у кого не было, даже ножей. Документы складывали стопкой на камень, личные вещи смотрели и отдавали назад. Проверяли, нет ли чего отобранного у наших убитых солдат или местного населения. С мародерами разговор особый.
Сосновский брал документы и по очереди допрашивал пленных. Все были немцами. Про русских слыхали, но рядом их не было. Где-то в тылу – да. Странно, что один русский в полосе обороны все же нашелся. Тот самый, который умер на руках Когана.
Умываясь, Шелестов низко наклонялся, чтобы не замочить шинель. И именно стоя в такой позе, увидел две дырки от пуль в полах шинели. Отряхнув руки, он взял в руки полу и просунул в дырку палец.
– Это сплошь и рядом, – усмехнулся немолодой солдат с котелком в руках. – Даже поверие такое есть у пехоты, что шинелька, а особенно плащ-палатка, пули улавливает и от солдата отводит. Вот и норовят даже летом в плащ-палатках в атаку ходить. Иной раз до пяти дырок находишь, а у самого ни царапины.
– И вы, Акимов, тоже так делаете? – усмехнулся Шелестов.
– Я? – солдат явно смутился, но тут же перевел разговор на другую тему: – Вон, кажись, Осмолов катит. За вами, товарищ майор. Не иначе!
Разбрызгивая колесами грязь на грунтовой дороге, к дому подъехал открытый «виллис». Старший лейтенант затормозил так, что машину протащило юзом еще пару метров. Поблагодарив Акимова, Шелестов подошел к машине.
– Товарищ майор, – Осмолов встал в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло с пулевой пробоиной в нижней части. – Едемте скорее. В санбат привезли русского. Он в форме немецкого офицера и без документов. Я не стал допрашивать, сразу за вами поехал.
– Допрашивать надо было сразу, Осмолов! – недовольно упрекнул особиста Шелестов. – А за мной можно было и посыльного отправить. Гоните!
– Да он все равно без сознания был, – ответил Осмолов, выворачивая руль.
Медсанбат – несколько брезентовых санитарных палаток с большими красными крестами – располагался на краю деревни. Над некоторыми скатами вился дымок – топили буржуйки. Все-таки осень.
Машина остановилась у крайней палатки. Осмолов пошел вперед, показывая дорогу. Откинув засаленный полог, они вошли внутрь. Из палатки сразу пахнуло теплом и специфическим больничным запахом: лекарства, дезинфекция. Из двадцати кроватей занято было всего несколько. Судя по всему, это была палатка для тяжелораненых, которых готовили к отправке в госпиталь в первую очередь. Несколько медсестер занимались привычным делом: кого-то перевязывали, кого-то поили с ложечки. В самом центре стояла железная печка. Пожилой солдат подкладывал в нее дрова.
– Здесь, – кивнул особист на кровать, рядом с которой сидел врач. Тут же медсестра набирала в шприц лекарство.
На кровати лежал боец лет сорока с туго перевязанной грудью. Через бинты обильно проступала кровь. Тонкие черты бледного лица заострились. Шелестову почему-то показалось, что этот человек уже не жилец.
Врач поднял глаза на незнакомого майора, сразу понял, кто это, и торопливо заговорил:
– В чувство я его привел, но говорить ему тяжело.
Врач явно хотел добавить, что раненому вообще противопоказано говорить и напрягаться. Он и так может в любую минуту умереть, но говорить это при самом раненом, пусть он и враг, было не совсем гуманно.
Шелестов кивнул головой:
– Я все понял. – Максим уселся возле кровати на стул, который освободил доктор.
После укола дыхание немца стало спокойнее, даже на щеках появился румянец. Он открыл глаза, поглядел вверх, на полог палатки, потом повернул голову к Шелестову.
– Кто вы такой? – стал спрашивать Шелестов. – Вы русский? Как вас зовут?
– Русский, – еле слышно ответил раненый, с трудом шевельнув губами. – Какой я русский. Не смог умереть… теперь все равно.
– Вы из «Абверкоманды-104»?
