– Хватит. Успеешь еще насладиться. Подними и посади его на табуретку.
Голос звучал с твердой командирской интонацией, и опять он показался Николаю настолько знакомым, будто он его слышал только вчера.
Чеченец помог Матерому присесть на табурет. Сам занял место у окна, держа пистолет так, что Николай всегда оставался на прицеле.
– Жарко тут у вас. – Вместе с шапкой повесив дубленку на вешалку, незнакомец прошел в комнату и присел за стол, напротив Николая.
– Ну, здравствуй, Матёрый.
Николай смотрел на сидящего напротив человека, и не верил своим глазам. Перед ним был не кто иной, как Крест. Тот самый Крест, благодаря которому Матёрый получил свой первый срок. И которого он потом искал по всей стране в надежде, что удастся найти, а значит, и отомстить.
Крест изменившийся за эти годы почти до неузнаваемости смотрел на Николая так, словно пытался прочесть его мысли.
Два небольших шрама на лице и несколько глубоких морщин стёрли из памяти Николая того самого Креста, с которым когда-то судьба столкнула не на жизнь, а на смерть.
– Что, та сильно изменился?
– Как сказать. Вроде да, а вроде, нет. Видно, жизнь тебя тоже не баловала.
– Я тоже смотрю на тебя и ничего общего с прежним Волковым не нахожу. Один только взгляд остался. Такой же колючий и горячий, как тогда в подвале.
Крест отведя взгляд, повернулся лицом к Басмачу.
– Слышь, борода! Серьезный противник тебе достался. Не появись я, пустил бы тебя под откос и глазом не моргнул.
Крест глянул на зажатый в ладони пистолет, затем на Николая.
– Опять Матёрый расклад не в твою сторону. Кстати, это я ведь тогда тебя под зону подвел. Да ты, наверное, и сам догадался?
– А чего догадываться-то, когда и так всё было ясно.
– Ясно ему, – не понятно зачем, Крест стукнул рукояткой пистолета по столу. – Не мог я тогда поступить иначе, понимаешь, не мог. Я корешам слово дал, что накажу тебя. А за базар, сам знаешь, отвечать надо.
– И решил обойтись со мной по-скотски?
– На войне как на войне. Все способы хороши.
– Да, когда духа не хватает и кишка тонка, можно из- за угла в спину ударить. Это, похоже, твой любимый приём? Только хрен тебе в зубы, не победил ты меня. Жизнь – да, сломал, а на колени так и не поставил. А ведь грозился, да ещё как грозился… Только куда тебе… Ты ведь без своры никто, так, шавка мелкая, которая только брехать и умеет…
– Шавка, говоришь? – Крест вновь ударил рукояткой ствола по столу. – И на колени мне тебя не поставить? – Лицо побагровело, шея напряглась так, что сквозь кожу начали проступать пульсирующие от злости вены.
– Всё, Матерый, на этот раз ты точно добазарился. К тому же, как мне помнится, кто-то говорил, что лучше смерть, чем под кем-то шестерить?
– Владыку хочешь из себя изобразить.
Неожиданно для самого себя Николай вдруг почувствовал, что вслед за оцепенением, пришли уверенность и самообладание. Ещё больше удивляло то, что глядя Кресту в глаза, он видел в них неуверенность, а в отдельные моменты пусть редкие, но искорки страха.
– Я когда на стрелку ехал, догадывался, что звери мне в любом случае, какой-нибудь, но сюрприз приготовят. Знать бы, что этим сюрпризом, будешь ты, я бы рубашку с галстуком надел, чёрную. В день похорон принято надевать чёрное.
– Не меня ли собрался хоронить?
– Обоих. И тебя и дурака этого, что за спиной маячит.
Подав знак дёрнувшемуся Басмачу, Крест направив пистолет в лоб Матёрому, щёлкнул предохранителем.
– Что на это скажешь?
– Ничего.
– То-то.
Опустив пистолет, Крест задумался. Во взгляде было что-то такое, чему следовало удивиться и в тоже время насторожиться. Не звериное и не человеческое, взгляд в пустоту, где не только ничего нет, но и никогда не было.
Мгновение отрешенности и вновь удара рукояткой пистолета по столу.
Звук напоминающий выстрел заставил вздрогнуть не только Матёрого, но Креста тоже.
– Я когда узнал, с кем предстоит встретиться, не поверил ушам своим. Дух захватило так, что в висках заломило. И знаешь почему?
– Догадываюсь. Покуражиться захотелось. Страху нагнать, жизнь на кон поставить. Не свою, чужую. На чужую можно и удавку накинуть, и пером расписать. Только вот обманулся ты. Нету в глазах твоих куража. И знаешь почему?
– Почему?
– Потому, что страха во мне не увидел. А не увидел, потому, что не боюсь я ни тебя, ни Басмача. Да и смерти я тоже не боюсь.
Взгляд Креста заледенел. Жилы на запястьях напряглись так, что можно было увидеть как пульсирует под кожей кровь.
– Прав был Филин. Больной ты Матёрый, на всю голову.
– Филин? Не тот ли, что пером, словно веером, пере до мной размахивал и которому мне потом пришлось по чану настучать?
– Он, самый. На ремни грозился тебя порезать.
– Не порежет, – вмешался в разговор Басмач. – Некого будет резать.
– Вот видишь, Матерый, и Басмач твоей смерти хочет. Так что как ни крути, от тебя людям одно зло. А зло, сам говорил, огнём выжигать надо.