Шел проливной дождь, и поэтому он точно не помнит, куда и какой дорогой они ехали. Вроде спустились вниз, потом поднялись вверх, повернули и, как ему показалось, выехали на ту же самую возвышенность, где стояла клиника, но только с другой стороны. Если он не ошибался, это была, скорее всего, западная оконечность возвышенности. Дорога, шедшая вдоль деревянных корпусов клиники, кончалась у отделения хрящевой хирургии – здесь машина и остановилась. Напротив находился оставшийся от старого больничного здания фундамент, заросший травой в рост человека, оплетенный ветвями, как памятник древности, а между зеленью виднелись провалы, ведущие в преисподнюю. Комната в подвальном этаже – это и есть нынешний мой тайник. Если пересечь развалины и двигаться дальше в том же направлении, попадешь на огромный, величиной в три бейсбольных поля, сухой пустырь, окружающий бывший армейский тир, – его-то жеребец и использовал для тренировок в беге. Однажды, пересекая с едой для жеребца этот пустырь, я чуть не свернул себе шею, разглядывая, как сверкают, точно драгоценные камни, разные строительные детали в лучах утреннего солнца, которое пробивалось сквозь разрушенную крышу тира. А в том лесу, на мысе, вдающемся в море, вполне подходящее место для новой жилой застройки.
На сочной, словно зеленое желе, траве, освещенной яркими фонарями, как фрагмент абстрактной живописи, высится многоэтажный дом из стекла и плитки цвета слоновой кости. На каждом этаже – глубокие лоджии, они поднимаются уступами, и потому дом напоминает пирамиду. Оставив фургон на стоянке, они добежали до подъезда, автоматическая дверь из толстого сантиметрового стекла бесшумно распахнулась, вестибюль устилал неброский серовато-голубой ковер, такой толстый, что у шагавшего по нему поступь становилась бесшумной, как у кошки.
Квартира жеребца была на самом верхнем этаже.
Передняя сразу переходила в большую гостиную. Она тонула во мраке, прочерченном блестящими полосами дождя, похожими на грани хрустального стакана, по обе стороны в комнате стояли необычные светильники. Даже не светильники, а абстрактные скульптуры из пластика в человеческий рост, сквозь прорези в них излучался свет. Слева и справа неподалеку от входа – двери в соседние комнаты, у одной стены – горка со стеклянными дверцами, другая занята внушительной стереосистемой и огромной цветной фотографией. На ней изображен все тот же жеребец, стоящий на задних ногах.
Вплотную к окну придвинут круглый стол с доской из светло-сиреневого полированного мрамора. Он покрыт темно-синей скатертью с белыми рыбами, на нем красные лаковые судки с едой, доставленной из ресторана. Стулья, и обои, и ковер на полу – цвета слоновой кости в мелкий зеленый и голубой цветочек – все это вроде было образцом утонченности и гармонии, но оставляло почему-то впечатление заброшенности. Краска на окне потрескалась и выцвела, ваза для цветов, стоявшая на горке, покрылась толстым слоем пыли, из рваных спинок стульев торчала набивка. В общем, холостяцкая неустроенность, воцарившаяся после того, как супружеской жизни, напоминавшей пьяную гонку на автомашине, пришел конец.
Жеребец не очень любезно предложил мужчине пива и отвернул темно-синюю скатерть. Красиво разложил украшенные настоящими бамбуковыми листьями довольно дорогие на вид суси.
– Итак, насколько продвинулось ваше расследование?
Мужчина не ответил. Раньше чем передать жеребцу записки, он хотел получить достаточно убедительное объяснение, что за шаги слышатся в начале последней кассеты. Если бы им не придавали особого значения, зачем их было записывать.
Жеребец, стараясь успокоить его, согласно кивал.
– Времени у нас сколько угодно. Первая тетрадь, которую вы передали мне вчера, кажется, попала уже в руки вашей жены.
– Вы знаете, где она находится?
– Сам я с ней не виделся. Поручил связному.
– Зная способ связаться с ней, легко установить ее местонахождение. Я сам попытаюсь это сделать – сведите меня с вашим связным.
– Не суетитесь. – Видимо, взял к суси слишком много хрена – втянув носом воздух, он сделал глубокий выдох ртом. – Всякое давление неприятно. Оно лишь заставляет вашего собеседника насторожиться – так что и капитал потеряете, и останетесь без процентов.
– Да пожелай я прибегнуть к давлению, способов нашлось бы сколько угодно.
