– Уж не заместитель ли это директора клиники?
– По-моему, да. Остальные – из аптеки, а может, и из отделения искусственных органов.
– Что, если они нас заметят?
Девочка откусила край вафельного стаканчика и, понизив голос, сказала:
– Меня, думаю, здорово отругают.
– Не посмеют. Какое они имеют право?
Но секретарша промолчала. Она не отрывала глаз от окна и, казалось, наподобие быстродействующего компьютера оценивала обстановку. Может быть, ей все известно – зачем собрались там эти люди и что они намерены делать. Это мне приходится строить туманные предположения, а она, секретарь заместителя директора, не может не быть в курсе дела. И молчит, лишь пока не прикинет в уме, стоит ли поделиться со мной своей тайной.
– Давайте вернемся, – испуганно сказала девочка; ей, наверное, передалось наше беспокойство.
– Куда?
– Куда хотите.
Я погладил ее по щеке и вытер ей уголки глаз. Осталось ощущение, будто на пальцы налип крахмал.
Секретарша резко выпрямилась и, осмотревшись, сказала:
– Только б они не заметили нас – тогда всё в порядке.
Неужели она решила перейти на нашу сторону? Мужчины в белых халатах вставали из-за стола. Мы укрылись вместе с коляской позади колонны, и я решил заказать по одному апельсиновому шербету.
Врачей, вместе с заместителем директора, было семеро. Провожаемые вежливым поклоном женщины, похожей на Мано, они поспешно пересекли улицу и скрылись в общественной уборной.
Скрылись, и долго ни один из них не выходит. Шербет уже наполовину съеден. Не иначе они там по большой нужде. Все семеро – разом? Нет, это немыслимо. Да и заместителю директора из-за его резинового корсета не воспользоваться обычным унитазом. Что же могло случиться? Подожду еще две минуты, нет, минуту и, если они не появятся, сам зайду в уборную.
Оставив своих спутниц, я пошел туда. У входа была приклеена бумажка «Неисправно», чуть ниже – «М», а на ставнях какие-то полустершиеся иероглифы. Внутри ни души. Спрятаться в этом пропитанном запахом аммиака помещении, ярко освещенном лампами дневного света, семерым мужчинам невозможно. На левой стене пять пожелтевших писсуаров. Справа – три кабинки. Видно, к празднику их кое-как подлатали кусками фанеры. Я не мог представить, чтобы в каждой кабинке уместилось по два-три человека. Но, на всякий случай постучав, распахнул одну за другой все двери. Никого.
Правда, последняя кабинка отличалась от остальных. Там не было унитаза. На его месте зиял четырехугольный люк, и в нем виднелись ступеньки, ведущие в полутемный подвал. И в потолке был люк, куда вела металлическая лесенка. Прямо как вход в трюм грузового судна. Вся эта компания, несомненно, скрылась через один из люков. Но нигде никаких следов. Да, семерым потребовалось немало времени, чтобы выбраться отсюда. Почему же я не зашел сюда следом за ними, с запоздалым сожалением подумал я. Войти в общественную уборную может каждый – даже извиняться не надо было бы.
Я уже выходил из уборной, когда на меня обрушился сердитый окрик:
– Написано же – «Неисправно»! Вы что, читать не умеете?
Женщина из справочного бюро. Она окинула меня оценивающим взглядом. Точно так же смотрел на нее и я. Что еще за неисправность? Она на моих глазах проводила сюда семерых врачей. Но ссориться с ней не стоит. Надо выведать у нее, куда они скрылись.
– Мано-сан?
Вопрос мой не усыпил ее бдительности, напротив, складки над переносицей стали еще глубже.
– Я где-то вас видел. Не в конторе ли рядом с клиникой?
Толкая перед собой кресло-каталку, подошла секретарша:
– Кстати, этот господин – новый главный охранник, все вопросы охраны…
Реакция была мгновенной. Помнится, мне говорили, что посредники, имеющие конторы рядом с клиникой, находятся в ведении главного охранника. Женщина из справочного бюро кисло улыбнулась, но не оробела.
– Хорошо я такая оборотистая; процент-то мне платят мизерный, а билеты я все-таки сбыла. Значит, вы и есть новый главный охранник? Поздравляю. Только что господин заместитель директора клиники и вместе с ним шестеро молодых врачей взяли последние билеты…
– Куда они ушли?
– Вам это прекрасно известно.
– Отвечайте на вопрос.
– Спрашивайте…
– Вверх или вниз?..
– Внизу только машинное отделение. Вряд ли…
– Благодарю.
Но секретарша вдруг проявила странную нерешительность. Ей, сказала она, претит заходить в мужскую уборную. Моими доводами, что, мол, уборная на ремонте, она пренебрегла. Тогда я обрезком трубы, который носил при себе, содрал букву «М» и лишь после этого уговорил ее.
Первой по лесенке поднялась секретарша, я передал ей девочку, потом стал подниматься сам с креслом-каталкой на плечах. Будь кресло просто тяжелым – полбеды; хуже, что люк оказался мал – вместе с креслом в него не пролезть, пришлось поднять кресло к самому люку и, с трудом сохраняя равновесие, вталкивать его туда головой.
Тем временем девочка расплакалась. Это были судорожные рыдания человека, превозмогающего боль. Секретарша пыталась успокоить ее. Установить, что, собственно, произошло, я не мог, поскольку сражался с креслом. Я решил никого не ругать. Хорошо бы они больше не давали мне повода браниться.
