Критики 1920-х годов рассматривали жизненный путь героя рассказа и персонажей книги в целом как блуждание в мире случайных событий человека-щепки. Так, Г. Якубовский писал: «Достаточно одного легкого толчка, и вот жизнь человека покатилась под уклон. Румяному, ясному и звонкоголосому парню стало скучно, один, другой неверный шаг, и вот он уже преступник, неудачливый конокрад, неудачный наемный убийца, погибающий глупо и нелепо» (Якубовский Г. Указ. соч. С. ПО).
(8) Матица – балка, брус поперек избы, на котором настлан потолок (Даль II, 307).
(9) Мяндач – болотная сосна, редкослойная, рыхлая, несмолистая, дрябловатая Даль И, 374).
(10) Канительте папаши получится… – от «канителить» – длить, медлить, мешкать, волочить дело Даль И, 85).
(11) Жоха (бран.) – черный и грубый мужик; тертый, бывалый, закаленный, опытный дока и наглый плут Даль I, 536).
(12) Голбец (сиб.) – род чулана в крестьянской избе; припечье со ступеньками для выхода на печь и на полати, с дверцами, полочками и с лазом в подполье Даль I, 366).
(13) Цалковый (целковый) (прост.) – серебряная монета достоинством в один рубль, вообще один рубль.
(14) Онуча – обвертка на ногу под сапоги или лапти Даль II, 673).
(15) Бродень (бредень) – небольшой поводок, который люди, идучи бродом, тянут за собой Даль I, 129).
(16) Аргамак – рослая и дорогая азиатская лошадь Даль I, 21).
Полынья*
Впервые, одновременно: Кр. Н. 1926. № 5. С. 17–23; журнал «Шквал» (Одесса. 1926. № 19. С. 4–5).
Публикации в журнале «Шквал» была предпослана редакционная врезка: «Сила рассказа, присланного Вс. Ивановым „Шквалу“, – не в легкой калейдоскопичности интриги. Внимательно и спокойно исследует автор каждое дрожание своего героя, создавая мастерскую картину психологии опасности. „Полынья“, бесспорно принадлежит к лучшим произведениям крупного современного писателя, каким является Вс. Иванов». К заглавию было дано примечание: («Полынья – прорубь во льду»).
При включении в ТТ текст первых публикаций рассказа менялся автором: добавлено несколько важных фрагментов, трижды переделывался финал, внесена стилистическая правка, имеющая общий характер для книги в целом. Отметим некоторые отличия текста в ТТ от варианта Кр. Н. Было: «думал утром Богдан: теперь Степка будет резать его» – стало: «теперь или Степку придется зарезать или Степка зарежет его»; было: «темнело кладбище» – стало: «белело кладбище»; было: «как глаз покойника» – стало: «как глаз мертвого»; было: «веселое спокойствие наполняло его» – стало: «веселая уверенность»; к фразе: «Парни позже хохотали над девкой целый месяц» – было добавлено: «и кожура, мол, и нутро перепорчены».
Сокращения в СС-2 в целом были направлены на изъятие «натуралистических подробностей» и облагораживание героя. Снимались фрагменты: «В Данилове так же – околицы», «водил и Богдан ~ и нутро перепорчены»; часть фразы: «он длинными солдатскими матюками долго звал на помощь» – заменена на: «он, длинно и долго ругаясь», а фраза: «Теперь, если со Степкой резаться…» – приобрела следующий вид: «Теперь удача мне во всем, работать ли, еще ли что, а коли со Степкой резаться…» Образность, в том числе фольклорная, а также «стиль недоговоренности» автора также подверглись унификации с точки зрения литературного языка.
Современная Иванову критика рассматривала содержание «Полыньи» достаточно узко. Ж. Эльсберг, например, так трактовал финал рассказа: «Смысл ответа Богдана матери <…> можно рассматривать только так: только со слова, а не с вещи (с реальности – „ливорверта“) и можно быть храбрым, потому что „слово слаще и горче всего“. Вс. Иванов „Полыньей“ доказывает, что важна не реальность, а ощущение, потому что у Богдана после его приключения у полыньи не прибавилось, а уменьшилось реальных шансов победить Степку, но „слово“, ощущение, представление обусловливают его веселую уверенность, достигают того, чего не в силах сделать „ливорверт“» (На лит. посту. 1927. № 19. С. 49). На мастерскую передачу «ощущения человека, попавшего в полынью и целую ночь просидевшего во льду на волосок от гибели», обращает внимание читателей М. Рудерман: «Автор не уводит читателя в дебри психологизма, не копается в мыслях обреченного на смерть человека» (Комсомольская правда. 1927. 6 февр. С. 4). На значимость темы смерти в книге, и в рассказе в частности, указывали неоднократно. Так, Н. Смирнов отмечал: «Его (Иванова. – Е. П.) герои ищут смерти. <…> Богдан Шестаков <…> не испытал ни страха, ни содрогания: он вдруг почувствовал, что катиться в полынью не так страшно» (Н. мир. 1927. № 8. С. 199).
