— Завтра каждый русский гость идет на один день жить к немецкому участнику, вот список, все распределены. Таким образом вы сможете лучше познакомиться друг с другом и с жизнью нашей страны, — занудливо гундосил г-н Бете, а одна из девушек переводила его слова на русский язык.
— О, господи!.. — вздохнула дебелая женщина в платье-джерси. — И в прошлом году так делали — мучение одно!
— Почему? — спросил академик, расстегивая пальто и укладывая палочку и пакет с покупками на пол.
— Да пока в их домах все эти кнопки и рычажки найдешь и поймешь!.. — Она безнадежно махнула рукой. — Окна-двери открываются не по-нашему. Форточку не отворить, на балкон не выйти… В ванной в глазах рябит от кнопок. Где горячая вода, где холодная — не разобрать. Как смеситель поворачивать — неизвестно. Как душ включать-выключать — загадка. В туалете, простите, кнопка слива обязательно так запрятана, что днем с огнем не сыщешь…
— Видели бы вы кухню в доме моего немецкого профессора! — усмехнулся Ксава. — Это не кухня, а кабина космического корабля! Год как купили, а сами до сих пор не знают, где что нужно нажать, чтобы кофе сварить. Об обеде я уже и не говорю…
— Вот-вот, — поддакнуло джерси. — А они сидят и следят за тобой, как ты эту технику осваиваешь. И между собой посмеиваются. Как зверь в клетке, честное слово.
Я осмотрелся — Цветаны не было. Это мне не понравилось.
— В гости вы идете во второй половине дня. А утром, с 8.15 до 8.35, мы собираемся в холле, — продолжал нудить г-н Бете, — и едем на прием к оберсекретарю ландесрата. Оттуда — на обед, а потом по семьям. Утром следующего дня — отправка в Россию.
— А экскурсия к Кельнскому собору? — спросила вдруг одна вдохновенная девушка с тургеневской косой.
— Не успеваем. Или обед — или собор, — отрубил г-н Бете.
— Собор! — твердо сказал чей-то голос. — Мы выбираем собор.
— Быть в Кельне — и не увидеть собора? Это же абсурд! — поддержали его другие.
— Что? — удивился г-н Бете. — Вместо обеда — собор?
— Конечно! — подтвердил тот же голос. (Он принадлежал яростному спорщику, вихрастому пареньку, который вчера больше всех нападал на Свидригайлова). — Конечно, мы меняем обед на собор!.. Мы три дня в дороге потеряли, ничего тут не видели толком, завтра по семьям, потом опять три дня в дороге — и всё?.. Даже собор не посмотреть?.. Нет, какой там к черту обед! Пока я Кельнский собор не увижу — из Германии не уеду!.. И обед мне никакой не нужен! Лучше я буду голодать! — твердо заключил он, и никакие доводы г-жи Хоффман не могли переубедить его в этом. — Ребята, кто со мной? — запальчиво произнес он, теребя свои вихры.
— Я!.. Я!.. И я!.. — раздались голоса.
Немцы недоуменно переглядывались и в растерянности разводили руками:
— Но обед?.. Но прием?.. Ведь всё уже заказано! Обговорено!
— Как же это так можно?.. Это безответственность! Произвол!
— Видите, немцы не могут понять, как можно жертвовать обедом ради собора, — шепнул я академику.
Он хитро улыбнулся, покивал головой:
— Вот она, загадочная душа, которую им не разгадать! Недаром мудрый Черчилль говаривал, что Россия никогда не бывает такой сильной, как кажется, но и никогда не бывает такой слабой, как может показаться…
— Ребятам надо помочь. Немцы от регламента не отойдут. Скажите, пусть сожмут время обеда или прием у дурацкого секретаря — и всё. Вам г-жа Хоффман не откажет, вас она может послушать, — сказал я академику, шаря глазами по холлу (болгарки упорно не было видно).
— Да-да, именно помочь! — сразу согласился академик, пригладил брови и, приосанившись, представительно обратился к хозяевам конференции на хорошем немецком языке: — Господин Бете, мы ведь можем пойти на компромисс — немного сжать обед, немного — ландессекретаря оберрата…
— Оберсекретаря ландесрата, — обиженно поправил его г-н Бете. — Но это никак невозможно!
— У секретаря всё запланировано! — взвилась г-жа Хоффман. — Мы же не виноваты, что поляки два дня автобус на границе держали!.. И так весь план полетел!..
— Все-таки я думаю, что компромисс возможен, — настаивал академик.
— Да ну его совсем, этот ландесрат! Пошли вместо него в город! — раздались новые протесты молодежи.
— Вот они, русские мальчики, о которых пророчил Достоевский! — начал было я, но осекся: в холле появилась Цветана, а за ней — долговязый бородатый тип, делавший вчера доклад по фонетике.
Их оживленный вид, взаимные улыбочки и касания мне очень не понравились. Щедрость — тоже одна из составных загадочной славянской души, но у женщин она иногда принимает странные формы и виды, если не сказать позы. Поэтому я с большим неудовольствием наблюдал, как бородач суетливо трогает её за локотки, поспешно пододвигает кресло и что-то жарко шепчет в ухо. Все выпитые чекушки загомонили во мне разом, а душа беспокойно заворочалась, заворчала по-собачьи. Я смотрел на них пристально. Цветана как будто прятала глаза.
— Компромисс не только возможен, но даже необходим, — продолжал развивать академик. — Мы должны пойти навстречу естественному желанию юных дарований осмотреть один из интереснейших памятников мирового зодчества…
