И я пересказал по памяти рассказ гида о том, как Байрон катался на лодке с другом Шелли и его женой Мэри, они попали в бурю, и это так подействовало на юную Мэри, что она с испугу написала своего «Франкенштейна». Здесь русский путешественник, молодой Карамзин скитался в поисках квартиры — всюду было дорого, не по карману. И Жан-Жак Руссо бегал по берегу в ревнивом ожидании своей Элоизы, пока та развлекалась в сарае с конюхом. Тут дочь Ференца Листа флиртовала с Вагнером, за которого вскоре вышла замуж. Здесь Стендаль учился кататься на лошади, упал и сломал ногу. Тут жила мадам де Сталь, изгнанная из Франции. Здесь вилла Чарли Чаплина. Ротшильды живут неподалеку от угрюмого и хмурого Шильонского замка, где когда-то сидел байроновский узник. Тут полвека харкал кровью Плеханов, а Ленин заносил ему молоко с фермы члена исполкома «Земли и воли» Лазарева, успевшего сбежать в свое время от царя в Швейцарию. На пирсе озера была заколота австрийская королева Сиси. Гоголь начал тут «Мертвые души», а Достоевский — «Идиота». Стравинский с Дягилевым планировали «Русские сезоны». Сергей Лифарь бегал за мальчиками, Набоков — за бабочками и девочками, а Дягилев, после сообщения о женитьбе своего любовника Нижинского, пытался выпрыгнуть в окно, да не смог открыть фрамуги. Тут бродил Солженицын, приглашенный к Набокову; увидев роскошь отеля, где жил автор «Лолиты», Солженицын уехал, не желая встречаться с буржуем. Тут режут нос Майклу Джексону, зад Пугачевой и принимают роды у Софи Лорен. Покойный Фредди Меркюри из «Quinn» имел на берегу «утиный домик», куда приезжал оттягиваться и где заработал СПИД. Туг у «Deep Purple» во время записи сгорела студия, и они написали свою самую известную песню «Smoke on the water» — о том, как дым от горящей аппаратуры тянется над озером. Отсюда виден в хорошую погоду породистый, похожий на сиятельную особу Монблан. И можно разглядеть крыши Женевы — протестантского Рима, логова трудолюбивых бунтарей. Берега озера застроены виллами. Тот, кто имеет тут виллу, прожил свою жизнь недаром и не зря, в противовес тем, кто вилл тут не имеет…
Академик слушал, кивая головой, не спуская глаз с танцовщиц и шепча:
— Какие имена, какие люди! Цвет и гордость! Сливки и парад!
Вдруг маленькая балерина споткнулась и кубарем полетела на ковер.
Танец смешался. Зеваки зашумели. Дамы-воспитательницы побросали окурки, а я помог академику подняться со скамейки и выбраться из толпы.
Вот мы стоим у большого магазина.
— Это мы искали, — сказал я, ощупывая внутренние карманы пиджака — на месте ли чекушки.
— Отлично.
В магазине глаза академика превратились из черепашьих в вараньи. Перископы, вращаясь, пронзительными зигзагами пошли по ценникам.
— В какой отдел? — спросил я.
— В женский, разумеется, — ответил он, не отрываясь от витрин. — А это какой?
— Это мужской.
— Значит, судьба, — пробормотал он про себя, хищно всматриваясь в товары на лотках и полках.
Я пристроился около колонны, отхлебнул. Похмелье под натиском коньяка отступало, сдавалось, притихало, млело, испарялось, исчезало. Наблюдая, как академик роется в белье, я вспомнил панику последних дней. Автобус с участниками форума из России не пропускали на польской границе: придравшись к какой-то бумаге, поляки заартачились. А в Кельне ждали, не зная, в чем дело.
«Автобус пропал», — сокрушались организаторы конференции, у которых всё было выверено по минутам и теперь шло прахом и швахом.
«Найдется, — уверял я их. — Или сломался, или шина спустила, или бензин кончался, или шофер что-нибудь потерял. Доедут».
«Да, но когда?» — чуть не плакала г-жа Хоффман.
«Когда имеешь дело с Россией, надо быть готовым ко всему», — успокаивал её г-н Бете (он в свое время побывал в русском плену и слыл среди коллег экспертом по этой загадочной стране).
«Главное — не отчаиваться!» — добавлял я, но г-жа Хоффман теряла надежду и часто ходила пудриться в туалет.
Потом автобус пропустили, водитель сообразил позвонить с заправки. Г-жа Хоффман засуетилась, а г-н Бете, с моей подачи, заявил, что, по русскому обычаю, надо купить водки, чтобы встретить уставших путников. Г-жа Хоффман выделила 50 марок, и г-н Бете, сев в свой мерседес, привез пять бутылок «Горбачева».
«Это плохая водка», — заметил я.
«Да, но дешевая. Другие стоили дороже».
«Потому что они лучше».
«Но водка есть водка», — говорил г-н Бете, складывая бутылки в холодильник.
«Это не так», — возражал я ему, думая в душе: «Хреновый же ты эксперт!»
«И притом русским всё равно, что пить», — добавлял г-н Бете, не глядя на меня.
«Это другой вопрос», — не спорил я, примечая, куда он рассовывает бутылки.
Но когда, наконец, несчастные молодые ученые, не успев помыться и прийти в себя, сели обедать, г-н Бете не дал им выпить ни капли, сказав, что потом, хотя я ему говорил, что не потом, а сейчас в самый раз. А когда после обеда и сладкого стола все поплелись в конференц-зал, он с важным видом разлил водку как воду по полстакана и раздал гостям:
«Наздровье!» — и долго не понимал, почему все чокаются, кисло улыбаются, но никто не рискует пить.
