Таинственная карета полностью

Медленно и сосредоточенно она подняла хлыст и стала методично наносить удар за ударом по клетке, ограждающей мир повелительницы от мира раба. «Если хочешь презрения женщины, отдай ей всю свою любовь», – вскипев обидой, вспомнил он слова, которым когда-то не придал значения. И, схватившись за прутья клетки, как в недолгом сне за столом в ресторане, изо всех сил попытался их раздвинуть. Когда удар хлыста порвал кожу на его руке, Алексей… заплакал. Его оскорблённое лицо больше его не слушалось. Сложившись в детскую гримасу, оно волну за волной исторгало слёзы неприятия происходящего, того, с чем теперь придётся жить. Солёные ручьи лились по его лицу, и уже ничто не могло отвлечь его от осознания, насколько нелепым было его решение оказаться здесь.

Отбросив хлыст, Елизавета обняла клетку и со слезами смотрела на Алексея, вчитываясь в его душевное состояние. Похоже, она была потрясена своим поступком.

Его накрыла буря противоречий. Господин в нём воззвал к восстанию души, а раб возжаждал душевного затишья. Алексей осознал, что удар хлыста удивительным образом очистил его сознание, освободив от оцепенелости, которой была скована вся его жизнь. Будто заново родившись на свет, он увидел мир, обновлённый его пролитыми слезами, и вспомнил слова одного святого о том, что наказание никогда не бывает напрасным. «Всё, чего не хватает каждому из нас, – осознал он, – это хорошей порки. Без неё мысли рассеиваются по пустякам и забывают вернуться обратно».

Алексей ощутил, как, растворяя в себе остатки протеста, росла и крепла в нём любовь к ней, Елизавете, повелительнице его души. «Только сильное чувство к человеку может стать откровением о нём, – понимал и принимал он. – Истина недоступна уму потому, что обращена к чувству».

И раб в нём заплакал вновь, но теперь это были слёзы радости исцеления.

Но господин в нём не поверил наваждению чувства и начал читать Иисусову молитву, считая, что если во всём этом Божий промысел, то молитва ему не навредит. Алексею стало жарко: он ощущал себя свечой, горящей в ночи.

Елизавета отшатнулась от клетки, вздрогнула и замерла. Её лицо вновь стало отчуждённым. Заметив это, он продолжал повторять про себя заветные слова. Она встала и отрешённо пошла прочь. Он услышал, как зашелестела крона дуба. Ещё мгновение – и дуб затрясся от порыва ветра. И тогда Елизавета внезапно остановилась и повернулась к нему лицом. Воздушный поток сорвал с неё головной убор, и она попыталась поправить растрепавшиеся волосы. И вдруг её тело обмякло и рухнуло на землю… Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем участники ритуала бросились к ней.

«Всё, – пронеслось в его голове, – сейчас меня прикончат…» И в этот момент слух резанула команда, произнесённая в рупор:

– С вами говорит оперуполномоченный, капитан милиции Салтыков. Вы окружены! Всем стоять на месте, руки за голову!..

После перенесённого гипертонического криза Алексей третий день лежал в больничной палате.

«С такой аритмией лучше перележать, чем недолежать», – сказала ему лечащий врач во время очередного обхода.

После тихого часа в его палату пришёл оперуполномоченный Салтыков.

– Будете писать заявление, гражданин Аксёнов? – с ходу спросил он Алексея и, не услышав ответа, посоветовал не предавать случившееся огласке.

– У них хорошие юристы, и, как мне сказал этот… тьфу, так-перетак, забыл его имя…

– Джеймс, – очнувшись от размышлений, подсказал Алексей.

– Да, Джеймс. Так вот, он сказал, что у компании с нашей администрацией совместные планы на открытие каких-то объектов… Так что с заявлением?

– Да не собираюсь я писать никакого заявления, – дошёл наконец до Алексея смысл заданного вопроса.

– Вот протокол с места происшествия. Берите чистый лист и пишите: «Я, такой-то, фамилия, имя, отчество, проживающий там-то, участник проведения выездного корпоратива, претензий к его организаторам не имею. Дата, подпись, расшифровка».

Когда он ушёл, Алексей вздохнул с облегчением.

Пришла медсестра. Поставила капельницу. Растворившись в чистой прохладе белых простыней, он просматривал на экране потолка картины встреч с Елизаветой. Он вспомнил её сравнение английского джентльмена с русским интеллигентом и сдержанное нетерпение на её милом лице, когда он останавливал её, уточняя смысл того или иного английского слова.

– Человек достоин не одного только христианского сострадания, – тогда сказала Елизавета, – но и восхищения его совершенством. Культура джентльменов сделала больше для престижа Англии, чем экспорт шерсти и угля. Во всём мире им стали подражать, и благодаря этому английский язык стал международным.

– Наш интеллигент не уступит вашему джентльмену, – сдержанно возразил Алексей.