Таинственная карета полностью

Аккуратно положив перо на стол, Джакомо встал, чтобы привести в движение затёкшие ноги. За окном рассеивались сумерки, и он почувствовал просветление в душе. Походив по комнате, остановился у зеркала. «Когда мы следим за своим лицом, оно испуганно замирает, – подумал он, – но, спохватившись, спешит представить себя в лучшем свете, оправдывая затраты на содержание». Отойдя от зеркала, он резко повернулся к нему. Лицо обрело парадный вид, но сделало это с некоторым опозданием. «Я же говорил, – подумал он. – Всё как прежде».

Казанова снова сел за стол и продолжил начатое.

«Я всю жизнь боялся наводнения в Венеции, – написал он, – но, спасаясь от него, утопал в бурных водах впечатлений от бесконечных путешествий. И сейчас опасаюсь иного потопа – потока времени, который унесёт мою жизнь в океан небытия, не оставив памяти обо мне.

Всмотревшись в прошлое с высоты воспоминаний, вижу, что свою жизнь я прожил не снимая карнавальной маски, скрывающей две половины моего лица: одну – с выражением радости, другую – печали. О, как непросто сейчас решиться снять её, эту посредницу между реальностью и моими представлениями о ней!

В молодости я намеревался стать священником, и, видно, испугавшись этого, незримые силы отбросили моё намерение слишком далеко в противоположную сторону. Я полагал, что плотские удовольствия способны остановить время. Мне казалось, что сама жизнь может стать произведением искусства. И мне хотелось стать её “талантливым писателем”, а не “бездарным писакой”.

Хронос – мудрый советчик, дающий хронически запоздалый совет. Сейчас понимаю, что жил так, будто во второй раз бежал от инквизиции и для меня праздником был каждый день, проведённый на свободе. Я был неудержимо весел и сторонился серьёзных разговоров с людьми, считая, что жизнь подобна женщине, которая принимает нас всерьёз, когда мы начинаем относиться к ней несерьёзно.

Об этом говорила мне весёлая половина моего лица, пока не настала очередь говорить грустной.

“В любовных увлечениях мужчины окончательно теряют прежних себя, стремясь соответствовать предпочтениям каждой из женщин”, – осторожно заметила она в ответ на слова весёлой половины.

Но как мне было не любить свободолюбивых женщин, если такова и сама Венеция?! Она потеряла целомудрие, став вожделенной для гостей из разных стран, перед которыми и ныне танцует до шести месяцев в году, не снимая карнавальной маски. И это означало, что и у моей Венеции два лица, “две чаши яблок”: одно – для своих и другое – для продажи. И теперь заканчивается моя карнавальная жизнь. Только наступающая старость возвращает нас к настоящей, безмасочной жизни.

Ничто не бывает случайным. Надев красочные маски, мы скрываем за ними социальное неравенство, которое не может не отражаться в выражении лиц. Но есть у карнавальных масок и другое назначение. В блуде многие не снимают их, уповая на то, что так Бог их не узнает. Лишь чашка кофе в кофейне “Флориан” или “Квадри” могла заставить карнавального весельчака снять завесу и обнажить то, что написано на его лице.

Я всегда отличался непокорным нравом. Вот и сейчас восстаю против общественной морали с её утверждением, что телесное соитие со сменой женщин – явление здоровое, даже духовное, предписанное богом Купидоном, и что оно необходимо и телесному, и душевному здоровью. Боюсь, что уподобление жителям библейских Содома и Гоморры может привести республику к завоеванию жестоким врагом.

Прихожу к выводу, что наслаждение взаимностью в любви не безгранично. Каждый получит столько радости, сколько позволят ему Небеса. Всё, что сверх того, отнимается изменой, плохим самочувствием или нелепой ссорой.

Я не имел намерения погрузиться в блуд, а жаждал обрести взаимность в любви, исключающую необходимость блуда. Иногда мне кажется: если бы провидение не возжелало моих любовных приключений, оно сделало бы счастливой мою первую любовь. Жизнь осуждает грешника, прежде лишив того, что позволило бы ему не грешить. Мир похитил у меня мою любимую Бетти, и ему пришлось возместить урон лучшим из того, что у него имелось.

И только с большим опозданием я смог осознать, что сильные чувства – величина непостоянная. Сильные чувства помогают стать человеком, но мешают оставаться им. Семья нужна не для того, чтобы ты был счастлив, а чтобы в несчастье не был одинок. Она – святое место, где воплощённую душу принимают в земную жизнь и провожают в жизнь вечную.

Лишь с годами становится ясно, что в блуде многие люди стремятся воплотить неосознанную мечту о райском блаженстве вопреки воле Божества.

Все осуждающие меня правы. Но они забывают, что совершенными все люди могут быть только в совершенном обществе, где нет тёмных сил, способных извратить в человеке его лучшие побуждения. И только христианин помолится о спасении моей души, полагая, что дух милости сильнее буквы закона. Осознав, что в истории человечества кто-то должен был пройти и этот путь ради предостережения многих, ибо воспитание есть восполнение недостающего испытания.