– Наш барин – мудреный, – начал он, – кто его понять может? Как собрался в город, новый мундир подать себе велел – ну и завился.
– Как завился?
– Волосы завил. Я им и щипцы приспособлял.
Этого я, признаюсь, не ожидал.
– Известна тебе одна барышня, – спросил я Семена, – Ильи Степаныча приятельница – зовут ее Машей?
– Как нам Марьи Анемподистовны не знать? Барышня хорошая.
– Твой барин в нее влюблен, в эту Марью… Ну и так далее?
Семен вздохнул.
– От этой от самой от барышни и пропадать Илье Степанычу. Потому: любят они ее ужаственно, а в супружество взять не решаются – и бросить ее тоже жаль. От этого от самого ихнего малодушия. Уж очень они ее любят.
– Да что, она – хорошенькая? – полюбопытствовал я.
Семен принял серьезный вид.
– Господа таких любят.
– А на твой вкус?
– Для нас… статья не подходящая – вовсе.
– А что?
– Телом оченно худы.
– Если бы она умерла, – начал я снова, – ты полагаешь, Илья Степанович ее не пережил бы?
Семен опять вздохнул.
– Этого мы сказать не смеем – дело господское… А только барин наш – мудреный!
Я взял со стола большое и довольно толстое письмо, отданное мне Теглевым, повертел его в руках… Адрес на имя «его высокородия, господина батарейного командира, полковника и кавалера», с обозначением имени, отчества и фамилии, был очень четко и тщательно написан. В верхнем углу куверта стояло слово: «Нужное», дважды подчеркнутое.
– Послушай, Семен, – начал я, – я боюсь за твоего барина. У него, кажется, недобрые мысли на уме. Надо будет отыскать его непременно.
– Слушаю-с, – отвечал Семен.
– Правда, на дворе туман такой, что на два аршина ничего рассмотреть нельзя; но все равно: надо попытаться. Мы возьмем по фонарю, а в каждом окне зажжем по свечке – на всякий случай.
– Слушаю-с, – повторил Семен, зажег фонари и свечки, и мы отправились.
Как мы с ним блуждали, как путались – это передать невозможно! Фонари нисколько не помогали нам; они нисколько не разгоняли той белой, почти светлой мглы, которая нас окружала. Мы с Семеном несколько раз теряли друг друга, несмотря на то, что перекликались, аукались и то и дело взывали – я: «Теглев! Илья Степаныч!» – он: «Господин Теглев! Ваше благородие!» Туман до того сбивал нас с толку, что мы бродили, как во сне; мы оба скоро охрипли: сырость проникала до самого дна груди. Кое-как мы опять, по милости свечек в окнах, сошлись у избы. Наши совокупные поиски ни к чему не повели – мы только связывали друг друга, а потому мы и положили уже не думать о том, как бы не разбиться, а идти каждому своей дорогой. Он взял налево, я направо и скоро перестал слышать его голос. Туман, казалось, пробрался в самую мою голову – и я бродил как отуманенный да только покрикивал: «Теглев! Теглев!»
– Я! – раздалось вдруг мне в ответ.
Батюшки! Как я обрадовался! Как бросился туда, где послышался мне голос… Человеческая фигура зачернела впереди… я к ней… Наконец-то!
Но вместо Теглева я увидел перед собою другого офицера той же батареи, которого звали Телепневым.
– Это
– А это вы меня звали? – спросил он в свою очередь.
– Нет, я звал Теглева.
– Теглева? Да я сию минуту его встретил. Какая дурацкая ночь! Никак к себе домой не попадешь.
– Вы видали Теглева? Куда он шел?
– Кажись, туда! – Офицер провел рукой по воздуху. – Но теперь ничего понять нельзя. Вот, например, известно ли вам, где деревня? Одно спасение – собака залает. Предурацкая ночь! Позвольте закурить сигарку… Все-таки как будто путь себе освещаешь.
Офицер был, сколько я заметил, немного навеселе.
– Вам Теглев ничего не сказал? – спросил я.
– Как же! Я ему говорю: «Брат, здорово!» – а он мне: «Прощай, брат!» – «Как прощай! Почему прощай?» – «Да я, говорит, хочу сейчас застрелиться из пистолета». Чудак!
У меня дух захватило.
– Вы говорите, он вам сказал…
– Чудак! – повторил офицер и поплелся от меня прочь.
Не успел я еще прийти в себя от заявления офицера – как мое собственное имя, несколько раз с усилием выкрикнутое, поразило мой слух. Я узнал голос Семена.
Я отозвался… Он подошел ко мне.
– Ну что? – спросил я его. – Нашел ты Илью Степаныча?
– Нашел-с.
– Где?
– А тут, недалече.
– Как же ты… нашел его? Он жив?
– Помилуйте – я с ними разговаривал. (У меня от сердца отлегло.) Сидят под березкой, в шинели… и ничего. Я им докладываю: пожалуйте, мол, Илья Степаныч, на квартиру; Александр Васильич оченно о вас беспокоятся. А они мне говорят: охота ему беспокоиться! Я на чистом воздухе быть желаю. У меня голова болит. Ступай, мол, домой. А я приду после.
– И ты ушел! – воскликнул я и всплеснул руками.
– А то как же-с? Приказали идти… Как же я останусь?
Все мои страхи ко мне вернулись разом.
– Сию минуту веди меня к нему – слышишь? Сию минуту! Ах, Семен, Семен, не ожидал я этого от тебя! Ты говоришь, он недалеко отсюда?
– Близехонько, вот где роща началась, – тут и сидят. От речки – от берегу – сажени с две, не больше. Я по речке их и нашел.
– Ну веди, веди!
Семен отправился вперед.
– Вот извольте, пожалуйте… Только к речке спуститься – а там сейчас…
