— Это еще не все, — продолжал Дантон. Жак Мере поднял на него глаза.
— Мы, мужчины, вскормленные молоком разума, поднялись на борьбу против политических и религиозных предрассудков и победили их, — сказал Дантон, — но она женщина, она осталась смиренной и набожной. Не стоит презирать или упрекать ее за это; теперь я понимаю, что своей решимостью я убил ее.
Дантон смолкнул, не в силах продолжать.
— Говори, — попросил его Жак.
— Она, без сомнения, попросит привести к ней священника; если она об этом не заговорит, то лишь потому, что не осмелится. Приведи его сам; пусть выберет присягнувшего или неприсягнувшего — не важно. Кто бы он ни был, возьми это на себя. Впрочем, о религии она говорит с моей матерью, и та тебе поможет. Дети же слишком малы, чтобы понять, какое горе их ждет; пусть будут при ней до последнего мгновения, если болезнь не заразна.
— Я выполню все, о чем ты просишь.
— Я буду тебе благодарен до конца моих дней.
— Ты идешь домой; нужна тебе моя помощь?
— Нет, я хочу проститься с нею наедине. Затем, взглянув Жаку в глаза, он спросил:
— У тебя ведь тоже горе? Жак грустно улыбнулся.
— Но хоть какая-нибудь надежда осталась? ;
— Почти никакой, — отвечал Жак.
— Когда я вернусь, ты мне все расскажешь, и тот, чье горе неутешно, попробует утешить тебя. До свидания. Увы! Ей мне придется сказать «прощай».
И двое мужчин обнялись.
Затем Дантон вышел; он шел, низко опустив голову, и на лице его было написано отчаяние.
Жак смотрел ему вслед с глубокой печалью, а когда дверь за ним закрылась, проговорил:
— Счастливы люди неученые и простодушные; они верят в загробную жизнь, что же до нас…
И он устремил к небу взгляд еще более тоскливый, чем тот, который Дантон обратил к земле.
Льеж не последовал примеру Брюсселя; он всем сердцем предался Революции. Из сотни тысяч льежских выборщиков только сорок отказались стать гражданами Франции, а во всей льежской провинции на двадцать тысяч выборщиков пришлось только девяносто два человека, высказавшихся против присоединения к Франции.
Года три-четыре назад, случайно попав в Льеж, я имел неосторожность написать: «Льеж — маленькая Франция, по ошибке очутившаяся в Бельгии». Фраза эта, между прочим, глубоко правдивая, навлекла на меня целую кучу проклятий.
Меж тем, к несчастью, дело обстоит именно так, как я сказал: беда Льежа в том и заключается, что он город чересчур французский, и это не раз приносило ему немалые неприятности; некогда, при Людовике XI, он поверил на слово монархии, затем, при Конвенте, поверил на слово Республике, и оба раза излишнее сочувствие к Франции погубило его. Жители Льежа могли бы поставить мне в упрек неблагодарность Франции им. Но они предпочли отречься от былой преданности ей.
К несчастью, льежцы не знали истинной сущности двуличного человека по имени Дюмурье. Они не знали, что тому, кто был посвящен в тайную дипломатию Людовика XV и держал в ловкой руке перо шпиона, трудно держать высоко и прямо шпагу солдата; они видели в Дюмурье защитника Аргонна и победителя битвы при Жемапе, а не человека, добившегося славы лишь для того, чтобы торговать ею. Они не понимали, что этот человек не может не строчить посланий, не восхвалять себя, не предлагать власть имущим своих услуг; что после Вальми он послал письмо прусскому королю, после Жемапа — Меттерниху, а перед тем как вторгнуться в Голландию, написал в Лондон г-ну де Талейрану.
Ответов, которых он ждал, Дюмурье не получил, зато к нему нагрянул Дантон, которого он не ждал.
Дантон нашел Дюмурье между Ахеном и Льежем, на берегу маленькой речушки Рёр, которая никоим образом не могла послужить защитой от врага.
Любопытную, должно быть, сцену представляла собой встреча этих двух людей.
Дантон — это несомненно — при всем своем безграничном материализме питал огромную любовь к отечеству.
Дюмурье, материалист ничуть не меньший, чем Дантон, но куда больший лицемер, был готов принести все, включая Францию, в жертву своему честолюбию.
Немало удивившись появлению Дантона в Бельгии, он, однако, быстро овладел собой.
— Ах, это вы! — воскликнул Дюмурье.
— Да, это я, — подтвердил Дантон.
— И вы приехали ко мне?
— К вам.
— По собственной воле или по поручению Конвента?
— И то и другое. Я сам предложил послать к вам кого-нибудь из Конвента, и сам же предложил на эту роль себя.
— Что же вы намерены предпринять?
— Проверить, верны ли слухи, что вы предаете Францию.
Дюмурье пожал плечами.
— Конвент видит предателей повсюду.
— Он не прав, — сказал Дантон, — предателей меньше, чем полагают члены Конвента, да и не всякому дано стать предателем.
— Что вы имеете в виду?
— Что купить вас, Дюмурье, можно лишь за очень большие деньги: только поэтому вы до сих пор еще не продались.
— Дантон! — воскликнул Дюмурье, вставая.
— Не будем ссориться, — сказал Дантон, — и позвольте мне, если это в моих силах, сделать вас тем, за кого я принимал вас прежде и кем вы еще способны стать.
— Но разве там, где за дело возьмется Дантон, останется место для Дюмурье?
