Пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо его стало бледным. Он вошел тихо, но даже легкий скрип двери заставил молодую девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.
— Брат! — воскликнула она, подбежав к человеку в плаще, который стоял неподвижно. — Вот и ты наконец.
Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кинон, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало скорбь. Он глубоко вздохнул.
— Неужели это правда? — спросил он.
— Да, Жильбер, это правда, — ответил молодой человек, печально качая головой. — Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.
— Кто осмелился совершить подобное злодеяние? — продолжал Жильбер, глаза которого сверкнули, а лицо приняло серьезное выражение. — Кто мог ранить Сабину?
— Без сомнения, разбойники, свирепствующие в Париже.
— Ролан, — сказал он решительным тоном, — ты не подозреваешь кого-либо?
— Решительно никого!
Ролан пожал руку Жильберу.
— Я чувствую то же, что и ты, — сказал он.
— Отвечай прямо, как я спрашиваю тебя: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я.
Жильбер пристально смотрел на Ролана.
— Нет, — твердо ответил тот.
Жильбер покачал головой.
— Как же объяснить это преступление? — прошептал он.
На улице послышался стук колес, в толпе возникло оживление.
— Перед домом остановилась карета, — сообщила одна из служанок.
— Это вернулся Дажé, — сказал Жильбер.
— Да, — сказала Кинон, которая подошла к окну и выглянула на улицу, — а также герцог Ришелье.
— И Фейдо де Марвиль, — прибавил Ролан. — С ними доктор Кене и де Таванн.
Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции произвел сильное впечатление на толпу у дома. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо. Оставив на стуле плащ, Жильбер отступил и спрятался в оконной нише.
Сабина лежала все так же неподвижно и не открывала глаз. Ступени лестницы заскрипели под шагами прибывших.
Вдруг человек с бледным, страдальческим лицом вбежал в комнату.
— Дочь моя!.. — воскликнул он прерывающимся голосом. — Дитя мое!..
— Отец! — воскликнул Ролан, бросаясь к Дажé. — Будьте осторожны!
— Сабина!.. — Дажé подошел к постели.
В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кинон пошла им навстречу.
Дажé наклонился над постелью Сабины, взял руку девушки и сжал ее. Его глаза, полные слез, были устремлены на бледное лицо дочери. Глаза Сабины были закрыты. Она лежала совершенно неподвижно.
— Боже мой! — прошептал Дажé. — Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! — продолжал он, склонившись над ней. — Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь своего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина!.. Сабина!..
Подошедший доктор тихо отстранил Дажé.
— Но доктор!.. — прошептал придворный парикмахер.
— Отойдите, — сказал Кене тихим голосом. — Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.
— Боже мой! — вскрикнул Дажé, следуя за Нисеттой и Роланом. — Как это произошло?
Все трое вышли в сопровождении служанок, которых доктор выслал движением руки.
Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.
— Как она хороша! — воскликнул Ришелье.
Кене осматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.
— Она может говорить? — спросил Фейдо.
— Нет, — ответил доктор.
— Но она, по крайней мере, слышит?
— Нет.
— Видит?
— Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.
— Вы приписываете эту летаргию полученной ране?
— Не столько полученной ране, сколько нервному расстройству. Я убежден, что девушка испытала какое-то сильное волнение: гнев или страх, это волнение потрясло ее и могло уже само по себе лишить жизни. Рана предотвратила прилив крови к мозгу, но очень ослабила больную, погрузив ее в сон.
— Сон? — повторил Ришелье. — Что еще за сон?
— Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия не полная, потому что дыхание ощутимо, но этот сон настолько крепок, что, повторяю, больная ничего не ощущает.
— Боже мой! — воскликнула мадемуазель Кинон, сложив руки на груди.
— Долгий сон дает телу полное спокойствие, исключает нервное напряжение и является счастливым обстоятельством. Все зависит от момента пробуждения. Если при пробуждении не наступит немедленная смерть, больная будет спасена.
— А как вы считаете, каким будет пробуждение, доктор?
— Не знаю.
— Итак, я не смогу ни сам говорить с ней, ни заставить ее говорить?
— Не сможете, месье.
— Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.
— Охотно! — кивнул Ришелье.
— Если девушка умрет, не дав никаких сведений об этом гнусном преступлении, это будет скверно, — сказал де Марвиль.
— Без сомнения. И так вполне может случиться.
— Но расследование надо провести. Вы мне рассказали все, что знаете? — обратился он к герцогу.
