Чтя сложившиеся привычки моих собратьев по перу, я тоже счел уместным высказать дань уважения памяти блистательного барда. Однако меня долго мучали сомнения, как именно следует исполнить мой долг. Я обнаружил, что меня опередили во всех попытках прочтения. Каждой непонятой строке найдена дюжина различных толкований, и все запутано так, что уже не разберешься. Все прекрасные отрывки тем более успели до меня обильно расхвалить прежние почитатели. Чего там – совсем недавно один великий немецкий критик настолько облил барда маслом хвалебных панегириков, что последний недостаток был обращен в достоинство.
В растерянности листая однажды утром Шекспира, я случайно наткнулся на комические сцены «Генриха IV» и на время с головой окунулся в бесшабашное веселье, царившее в таверне «Кабанья голова». Эти юмористические сцены изображены настолько живо и естественно, персонажи вырисованы с такой силой и последовательностью, что ум смешивает их с обстоятельствами и фигурами реальной жизни. Немногим читателям приходит в голову, что все они – творение воображения и разума поэта и что в суровой действительности подобная кучка веселых бражников никогда не оживляла серые окрестности Истчипа.
Я тоже один из тех, кто любит предаваться поэтическому воображению. Никогда не существовавший литературный герой для меня не менее ценен, чем герой исторический, живший тысячу лет назад, и пусть меня извинят за безразличие к общим скрепам человеческого мира, но я не променяю толстяка Джека даже на половину великих людей из древних летописей. Что герои былых времен сделали для меня и таких, как я? Захватили территории, из которых мне не принадлежит ни акра, снискали лавры, от которых мне не досталось ни листика, либо показали примеры бесшабашной удали, подражать которым у меня нет ни возможности, ни желания. А вот старый Джек Фальстаф, добрый Джек Фальстаф, милый Джек Фальстаф раздвинул пределы человеческого наслаждения, открыл новые просторы остроумия и благодушия, которыми способен насладиться последний бедняк, оставил в наследство безотказный веселый смех, скрасивший жизнь грядущих поколений.
Мне в голову пришла неожиданная мысль. «А не совершить ли мне паломничество в Истчип? – произнес я, захлопнув книгу. – Не проверить ли, на месте ли старая таверна «Кабанья голова»? Как знать, не наткнусь ли я на легендарные следы хозяйки, госпожи Куикли, и ее посетителей? В любом случае прогулка под сводами, где когда-то звучал их смех, стала бы сродни вдыханию пьянчугой запаха доброго вина из опустевшего бочонка.
Решение, едва созрев, было тотчас претворено в дело. Я воздержусь от рассказа о множестве приключений и чудес, встреченных по пути, о Коклэйнском призраке, о поблекшей славе Малой Британии и соседних улиц, о том, с какими опасностями столкнулся на Олд-Джури и Катитон-стрит, о знаменитом Гилдхолле и его двух поверженных гигантах[10], предмете гордости и восхищения городских жителей и ужаса всех уличных негодников, и как в подражание предводителю повстанцев Джеку Кэду постучал посохом о Лондонский камень.
Достаточно сказать, что я в конце концов прибыл в добродушный Истчип, старинный район острословов и гуляк, где сами названия улиц по сей день напоминают о выпивке и закуске – взять хотя бы Пуддинг-лейн. Истчип, как пишет старина Джон Стоу, «всегда славился своими пирушками. Повара зазывали на жареные говяжьи ребра, добрые пироги и прочую снедь, стучали оловянные кружки, играли арфы, дудки и псалтерии». Увы! Картина с разгульных времен Фальстафа и старины Стоу, к сожалению, сильно изменилась! Беспечных бражников сменили усидчивые лавочники, а звон кружек и звуки «арф и псалтериев» – грохот повозок и противный звон колокольчика сборщика мусора. Не слышно никаких песен, разве что редкий протяжный гудок донесется с рынка Биллингсгейт как скорбная дань памяти о покойной макрели.
Я искал, но так и не нашел старое заведение госпожи Куикли. От него осталась лишь кабанья голова – каменный рельеф, служивший раньше вывеской, а в настоящее время вставленный в промежуток между двумя домами, построенными на месте славной старой таверны.
Историю этого маленького популярного заведения, как мне подсказали, могла поведать вдова торговца жиром, живущая напротив, родившаяся и выросшая в этом месте и снискавшая себе славу непререкаемого летописца квартала. Я застал ее в маленькой конторке, выходящей окном во двор около восьми квадратных футов, сплошь засаженный цветами; стеклянная дверь напротив открывала сквозь частокол кусков мыла и сальных свечей дальний вид на улицу – кроме двора и улицы хозяйка лавки, по всей очевидности, ничего больше не видела и не покидала свой маленький мирок добрую половину века.
Знание истории Истчипа, большой и малой, от Лондонского камня до Монумента, на ее взгляд, несомненно, не уступало знанию истории всей вселенной. В то же время этой женщине была свойственна простота истинной мудрости вместе со склонностью к безудержной болтовне, которые я часто нахожу у смышленых пожилых дам, посвященных в секреты своих соседей.
