Первой она подала мне черную лакированную жестяную табакерку гигантских размеров, табак из которой прихожане с незапамятных времен курили на своих собраниях. Реликвию никогда не отдавали в руки посторонних и не пользовались ей по будням. Я принял ее с должным почтением, но зато с какой радостью обнаружил на крышке ту саму картину, которую искал! На крышке коробки был изображен фасад таверны «Кабанья голова», компания гуляк в полном составе сидела у входа за столом в разгаре кутежа, изображенная с той же достоверностью и силой, с какой на табакерках на память предкам запечатлевают генералов и флотоводцев. Во избежание ошибки художник на всякий случай указал под стульями принца Хела и Фальстафа их имена.
На внутренней стороне крышки имелась почти стершаяся надпись, сообщающая, что табакерку подарил сэр Ричард Гор, чтобы прихожане пользовались ей на своих собраниях в «Кабаньей голове» и что она была «отремонтирована и украшена продолжателем его дела, мистером Джоном Паккардом в 1767 году». Таково описание этой возвышенной и досточтимой реликвии, и я сомневаюсь, что просвещенный Мартин Писака в своих размышлениях о римском щите или рыцари Круглого стола в поисках Святого Грааля проявили больше энтузиазма.
Пока я зачарованным взглядом созерцал табакерку, госпожа Ханиболл, крайне довольная вызванным реликвией интересом, вложила в мои руки бокал или кубок, тоже принадлежавший церковному совету и взятый из «Кабаньей головы». Надпись на нем говорила, что он был подарен рыцарем Френсисом Уизерсом. Кубок, по словам хозяйки, представлял собой чрезвычайно большую ценность и считался «античным». Заключение хозяйки поддержал красноносый господин в клеенке, в котором я заподозрил прямого потомка удалого Бардольфа. Он вдруг очнулся от созерцания пивной кружки и, бросив на кубок взгляд знатока, воскликнул: «Так точно! У того, кто сделал энту вещь, голова больше не болит».
Та важность, какую нынешние церковные служители придавали сувениру давно отшумевших кутежей, поначалу озадачила меня. Однако, ничего так не обостряет восприятие, как изучение древности – я немедленно сообразил, что это был тот самый «золоченый кубок», на котором Фальстаф принес фальшивую клятву любви к госпоже Куикли и который как свидетельство серьезности брачных намерений, несомненно, был включен ей в число своих памятных сокровищ[14].
Хозяйка рассказала длинную историю о том, как кубок переходил от поколения к поколению. Она также развлекла меня множеством подробностей из жизни достойных членов церковного совета, тихо заседавших на тех самых стульях, что до них занимали шумные гуляки Истчипа, и, подобно многим критикам, окуривавшим имя Шекспира клубами дыма. Я не буду их здесь приводить – моим читателям такие вещи не так интересны, как мне. Достаточно упомянуть, что соседи – все как один в Истчипе – считали, что Фальстаф и его веселая компания реально здесь жили и пировали. К тому же среди самых старых завсегдатаев «Масонского герба» до сих пор в ходу несколько унаследованных от дедов преданий о Фальстафе. Мистер Мʼкаш, ирландский парикмахер, лавка которого расположена на месте бывшей «Кабаньей головы», всегда имел наготове набор невозмутимых шуток о толстяке Джеке, не попавших в книги, которыми до упаду смешил своих клиентов.
Я повернулся к своему спутнику пономарю, чтобы задать новые вопросы, и обнаружил его глубоко погруженным в размышления. Голова служки немного свесилась на один бок, с самого дна чрева выскользнул тяжкий вздох, и, хотя я не увидел дрожащих на ресницах слез, предательская капля скатилась из уголка рта. Я проследил за взглядом служки через открытую дверь – он тоскливо созерцал вкусную баранью грудинку, ронявшую в очаг сочные капли.
До меня дошло, что в пылу своих мудреных поисков я лишил беднягу обеда. Мой живот сочувственно буркнул, я вложил в ладонь служки малый знак моей благодарности и доброты и вышел, сердечно распрощавшись с ним, госпожой Ханиболл и клубом прихожан Крукед-лейн, не забыв обносившегося красноносого знатока в клеенчатой шляпе.
Итак, я представил свою «короткую и длительную драму»[15] об этом занимательном исследовании. И если вышло слишком куце и неудовлетворительно, то виной тому моя неопытность в данном литературном жанре, получившем в наши дни заслуженную популярность. Я понимаю, что более искусный биограф бессмертного барда раздул бы материал, которого я коснулся мимоходом, до товарных размеров, включив жизнеописание Уильяма Уолуэрта, Джека Строу и Роберта Престона, заметки о видных рыботорговцах из прихода Св. Михаила, большую и малую истории Истчипа, байки госпожи Ханиболл и ее красавицы дочери, которую я здесь даже не упомянул, не говоря уже о девице, следившей за бараньей грудинкой (кстати, хорошенькой особе с изящными ступнями и щиколотками), оживив все это восстанием Уота Тайлера и осветив заревом великого лондонского пожара.
