Среди различных сотрудников, на помощь которых Рафаэль мог опереться в работе в Риме, было немало интеллектуалов исключительного дарования, которых призвал ко двору папа Юлий II. Эгидио да Витербо[35], например, – эксперт по еврейской культуре и знаток арабской литературы, читающий все произведения в оригинале, эрудит, который великолепно разбирался и в основах христианской религии, и в магических каббалистических ритуалах. Бок о бок с ним работали Кристофоро Марчелло, оратор и поэт, изучающий античную риторику, и Томмазо Ингирами[36] – экстравагантный персонаж, который фигурировал в самых зрелищных эпизодах жизни папского двора. Все звали его Федра, после того как в 16 лет он выступил в роли одноименного персонажа греческой трагедии и столь блистательно завоевал внимание публики, что та не заметила, как сцена обваливалась под его ногами. Его Санти изобразил на знаменитом портрете, в котором ловко замаскировал косоглазие персонажа: Ингирами запечатлен пишущим что-то и поднявшим глаза в небо в поисках вдохновения – так что никто не замечал его странного взгляда.
Эгидио, Кристофоро и Федра – лишь немногие из гуманистов, предоставлявших папе тексты, аргументы и темы, на которых строилась государственная пропаганда. Рафаэль консультировался с ними, чтобы реализовать в станцах сложную, но слаженную иконографическую программу, которая бы совпадала с идеями Юлия II.
Каждый зал должен был ясно иллюстрировать идею и новый образ Римской католической церкви, которую всего через несколько лет атаковал в лоб Мартин Лютер, вывесив свои девяносто пять тезисов на вратах церкви при Виттенбергском замке. Тезисы, где он жестко раскритиковал скандальное поведение пап, способных заботиться лишь о собственных доходах, которые им приносит их высокое положение в религиозной иерархии. Словно предчувствуя, что взрыв недовольства вскоре приведет к отделению Протестантской церкви, Юлий II доверил Рафаэлю защиту собственной позиции через изображения такой красоты, которая способна убедить любого клеветника.
Каждая сцена основана на внимательном и глубоком прочтении Писания и античной литературы и передана с замечательной естественностью и изяществом, на которые в тот момент был способен только Рафаэль.
В руках Рафаэля личные апартаменты Юлия II стали настоящей творческой лабораторией, где рождались шедевры, которым суждено было изменить историю изобразительного искусства. Эта революция, которую во Флоренции, в Палаццо Веккьо, так и не смогли совершить Леонардо и Микеланджело четыре года назад по вине своих сложных характеров, свершилась в Риме благодаря провинциальному художнику, карьера которого в живописи насчитывала каких-то восемь лет. «Среди всех художников никто не был столь смелым и решительным»[37], – пишет о нем Вазари. Именно эти качества позволили Санти заявить о себе как об одном из крупнейших художников своей эпохи уже в двадцатилетнем возрасте.
Заполучив в свои руки всю рабочую площадку в станцах, он направил все силы на создание эскизов для фресок, которыми будут покрыты стены трех залов. Станцы в этот момент открывали свои двери далеко не каждому: только те, кому понтифик назначал личную аудиенцию, могли пройти в Башню Борджиа и подняться на нужный этаж. Пройдя в палаты Юлия II, они видели фрески, иллюстрирующие его политический курс и восхваляющие его величие. По замыслу папы, эти немногие избранные, до глубины души потрясенные, должны были рассказать миру о его замечательной миссии: защитить каноническую Католическую церковь от зловредных врагов, которые уже готовили оружие по другую сторону Альп. Много лет проведя в битвах на землях Северной Италии и заключив альянсы с основными европейскими дворами, делла Ровере изменил стратегию нападения и выставил на передовую своего любимца – Рафаэля. Санти на много лет стал правой руки понтифика. Его прекрасные картины должны были визуальным языком передать содержание ватиканской пропаганды, а также заставить пол-Европы говорить о себе, о своей оригинальности и невероятной красоте. Художник перевел на язык изображений сложные темы и иконографические сюжеты, к которым никто до него не подступался.
Первый зал (станца д'Элиодоро) был отведен под личные аудиенции. Здесь Рафаэлю пришлось изобрести сложную игру в отражения между святым отцом во плоти и крови и его же изображениями на стене. Дойдя до самой дальней комнаты апартаментов, гости совершали что-то вроде путешествия во времени, где делла Ровере появлялся в роли защитника правды и свидетеля возрождающей силы Благой вести.
