И на этот призыв, на эту звучащую архангельскую трубу можно ответить двояко. Можно ответить так, как отвечают на смерть почтенные посетители панихид, как на нечто скорбное, но постороннее. Такой ответ обычен. Иногда он нас не поражает потому, что мы как-то ко всему привыкли.
В самом деле, если вдуматься, не поразителен ли сейчас любой номер иллюстрированного журнала, где на одной странице изображено, как в океане тонут матросы – гибнут человеческие жизни, или же лежит мертвый солдат на снегу, замороженный, открытыми стеклянными глазами смотрящий в небо, – а на другой странице какая-то кинематографическая артистка улыбается, занимаясь физической культурой, холеная, хорошо вымытая, крашеная. Или изображена карикатура на парижских мидинеток, или еще что-либо из того, уже сейчас потонувшего мира. Эти сочетания невинны, потому что не поражают своей нелепостью редакторов и читателей, а вместе с тем циничны, я бы даже сказала – зловещи.
Довольно, довольно. Вот сейчас, в данную минуту, я знаю, что сотни людей встретились с самым серьезным, с самой Серьезностью – со смертью, я знаю, что тысячи и тысячи людей стоят на очереди. Я знаю, что матери ждут почтальонов и трепещут, когда письмо опаздывает на один день, я знаю, что жены и дети чувствуют в своих мирных жилищах дыхание войны.
И, наконец, я знаю, всем своим существом знаю, всей своей верой, всей силою духа, данной человеческой душе, что в эту минуту Бог посещает Свой мир. И мир может принять это посещение, открыть свое сердце – «готово сердце мое, готово», – и тогда мгновенно соединится наша временная и падшая жизнь с глубиною вечности, тогда наш человеческий крест станет подобием креста Богочеловеческого, тогда в самой нашей смертельной скорби увидим мы белые одежды ангела, который нам возвестит: Его, умершего, нет во гробе. Тогда человечество войдет в Пасхальную радость воскресения.
Или… Может быть, даже не будет хуже, чем было, будет только так, как было. Еще раз, – который уже – пали, не приняли, не нашли путей преображения.
Старая, пыльная, скорбная земля в пустом небе несется в вечную пустоту. Мертвенное человечество радуется малым удачам и огорчается малыми неудачами, отказывается от своего избранничества, кропотливо и усердно натягивает на свою голову крышку гроба.
Столько лет – всегда – я не знала, что такое раскаяние, и сейчас ужаснулась ничтожеству своему. Еще вчера говорила о покровности, все считала себя властной обнять и покрыть собою, а сейчас знаю, что просто молиться – умолять, я не смею, потому что просто ничтожна.
Если материя едина и неизменна, то мне нужно ощущать духовное всеединство как здание без крыши, внизу мы отделены материей, а вверху все сливается воедино. Это говорю так, потому что хочу, а в действительности сейчас даже не могу почувствовать своего окончательного единства с моей маленькой, с моей маленькой Натилой.
Не только «да будет первый последним»[117], но и во всем так. Если сильно верить в радость жизни (оптимизм) – то смерть совершенно нельзя оправдать, и вся вера принимает мрачный оттенок; и обратно: пессимистический взгляд на прелести жизни дает легкость смерти – создает настоящую гармонию.
Рядом с Настей я чувствую, как всю жизнь душа по переулочкам бродила, и сейчас хочу настоящего и очищенного пути, не во имя веры в жизнь, а чтобы оправдать и понять и принять смерть. И чтобы, оправдывая и принимая, надо вечно помнить о своем ничтожестве. О чем и как ни думай – большего не создашь, чем три слова: «любите друг друга»[118], только до конца и без исключения, и тогда все оправдано и вся жизнь освящена, а иначе мерзость и тяжесть.
У людей разная походка, у людей разный голос, разное зрение. Иное видит близорукий, иное – дальнозоркий. И не может сказать дальнозоркий близорукому: то, что ты видишь, не существует; также не может сказать близорукий дальнозоркому: того, что ты видишь, нет. Но часто так укоряют люди и возмущаются: как это может быть, что другой видит то, чего я не вижу. Простая человеческая мудрость заключается в том, чтобы позволить ходить людям разной походкой, говорить разными голосами, видеть разное. И эта мудрость встречается не часто, но все же во внешней жизни она встречается. Гораздо менее ее в жизни духовной. Тут каждый придает своему собственному пути абсолютное значение и хочет, чтобы все совершенно так же развивались и двигались, а остальному не верить…
