И из этого делается совершенно ясным, каково должно быть наше отношение к людям, к их душам, к их делам, к человеческой судьбе, к человеческой истории в целом. Священник во время богослужения кадит не только иконам, изображающим Спасителя, Божию Матерь и святых. Он кадит также иконам-людям, образу Божию в людях. И, выходя за пределы храма, эти люди остаются такими же образами Божиими, достойными каждения и поклонения. Наше отношение к людям должно быть подлинным и глубинным богослужением.
Есть в православии понятия, привлекающие наше сердце, но не всегда нам ясные, не до конца раскрытые. Нам нравится, когда говорят об оцерковлении жизни, но мало кто понимает, что это значит. В самом деле, чтобы оцерковить жизнь, надо ли посещать все церковные службы? Или повесить в каждой комнате икону и зажечь лампаду? Нет, оцерковление жизни есть ощущение всего мира как единого храма, украшенного иконами, которым надлежит поклоняться, которые надлежит чтить и любить, потому что эти иконы – подлинные образы Божии, на которых почиет святость Бога Живого.
Так же пленительно, хотя и загадочно для нас выражение «внехрамовая литургия». Храмовая литургия и слова, которые в ней произносятся, дают нам ключ к раскрытию этого понятия. Мы слышим: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы» – и дальше: «Твоя от Твоих Тебе приносяще, о всех и за вся»[54]. Эти «други», которых мы в единомыслии возлюбили в храме, они и вне храма работают с нами, радуются, страдают, – живут. И те, кто Его и от Него, Ему приносящие о всех и за вся, они действительно «все», то есть все возможные на нашем пути встречи, все нам Богом посланные люди. Стена храма не отделила какое-то малое стадо от этих всех. С другой стороны, мы верим, что евхаристическое тайнодействие приносит в жертву за грехи мира Агнца Божия, Тело Христово, и мы, приобщенные этому жертвенному Телу, сами становимся Телом Христовым, то есть как бы принимаем и назначение такое же, как назначение Тела Христова, становимся отданными на жертву – «от всех и за вся». В этом смысле внехрамовая литургия и есть наше жертвенное служение в храме мира, украшенного живыми иконами Божиими, служение общее, всечеловеческое жертвоприношение любви, великое действо нашего Богочеловеческого единения, единое молитвенное дыхание нашего Богочеловеческого духа. В этом литургическом человекообщении мы причащаемся и Богообщению, мы действительно становимся едино стадо и един Пастырь, единое Тело, неотделимая глава которого – Христос.
Чтобы все было ясным, надо сделать еще несколько оговорок. Только при таком подходе к миру и к человеку не может быть речи о том, что мир нас рассеивает, человек поглощает нашу сосредоточенность своей суетой. Это наша собственная греховная рассеянность нас рассеивает, и собственная греховная суета поглощает нашу сосредоточенность. Мы получаем от мира и от человека то, что мы в них рассчитываем получить. Мы можем получить неудобного квартирного соседа, или слишком веселого собутыльника, или капризного и непонятливого ученика, или надоедливых дам, или опустившихся пропойц. И общение с ними нас только утомит физически, раздражит душевно, притупит духовно. Но мы можем получить в человеческом Христовом образе приобщение к Телу Христову. Если правильно и духовно подойти к миру, то нам придется не только давать ему от нашей духовной скудости, но бесконечно больше получать от живущего в нем Лика Христова, от общения со Христом, от сознания себя частью Христова Тела.
И мне кажется, что только эта мистика человекообщения есть единая и подлинная духовная база для всякой внешней христианской активности, для еще в этом смысле не родившегося социального христианства, христианства, обращенного к миру, и т. д. Социальное делание должно быть такой же внехрамовой литургией, как всякое наше общение с человеком о Имени Христовом. В противном случае, даже базируясь на христианской морали, оно будет лишь христианоообразным, по существу вторичным. Все в мире может быть христианским только в том случае, если проникнуто подлинным трепетом Богообщения, доступного и на путях подлинного человекообщения. Но вне этого основного нет подлинного христианства.
Таковы, мне кажется, трудные требования, которые должно предъявить христианство во всех попытках христианского строительства жизни.
Попытаемся, начав с самого большого и абсолютного, перекинуть мост к нашей ежедневной судьбе, к каждому факту нашей маленькой конкретной жизни, к тому же они еще и эмигрантские, наши жизни, а это значит, как будто, что ни о каких больших перспективах нам говорить не приходится.
Однако каждому из нас дана судьба, которая ничуть не меньше и не менее трагична оттого, что дана она нам в Париже, а не в Москве. Каждому из нас были даны рождение, любовь, дружба, жажда творчества, чувство сострадания, справедливости, тоски о вечности, и каждому дана будет смерть. Мы стоим перед правдой Господней и хотим исполнять Ее веления.
