Дед теперь уже сам, без приглашения, схватил бутылку, булькнул себе в стакан на два пальца и торопливо выпил, словно боясь, что отнимут. Тетя Лена, разбиравшая сумки, этого не заметила. А Вячеслав Андреевич хоть и заметил, но только усмехнулся: пусть пьет человек, если хочется, ему же завтра на работу не идти. Лишь бы не заснул за столом да со стула не свалился.
– Геопатогенная зона? – предположил Сережа. Он иногда смотрел по телевизору всякие познавательные передачи.
Вячеслав Андреевич задумчиво покосился на него:
– Вряд ли. Наверное, просто перебрал Ванька Демин самогонки. Или и вовсе отравился. И капища, и храмы сооружали в узлах энергетических решеток, в наиболее благоприятных местах. Кто же будет возводить храм в геопатогенной зоне?… Хотя… – Он потер подбородок. – За сотни лет что-то могло сдвинуться, разбалансироваться…
– Да идолы же, сосед, идолы! – покачнувшись на стуле, громогласно заявил дед Тарасов. – Я хоть и верую в Господа нашего Иисуса Христа, но и в нечистую силу тоже. Не тока сатана есть на свете, Андреич, – не к ночи помянут будет, – но и другая всякая-разная нечисть. Ты вот стариков послушай, они тебе такого наговорят!
– Да уж, – согласился историк, сжимая в руке промокший от пота платок. – Наговорить могут, это точно.
– Много всяких чудес, мно-ого… – протянул дед Тарасов и наконец-то отставил свой стакан, чуть не опрокинув при этом солонку. – Вот, со мной… Навроде – мелочь, пустяковина, а как ты ее объяснишь?
Тетя Лена вернулась к столу и явно собиралась сказать что-то нелестное, но муж едва заметно покачал головой: не мешай, мол, старику, пусть болтает.
– Когда я свою-то схоронил… – Дед Тарасов шмыгнул носом. – Ну, поминки, напился, знамо дело… А ночью проснулся, будто кто со всей силы в поддых зафигачил. Лермонтов, грит, с-страница сто двенадцать, две верхние строчки…
– Кто говорит-то? – поинтересовался Вячеслав Андреевич.
– А не зна-аю, кто, – пьяно развел руками дед Тарасов. – Я ентого Лермонтова и не ч-читал никогда. А книжка еще дочкина, старая… Схватил, открываю… Щас, щас, вспомню… – Он поднял руку, сглотнул и зажмурился, пытаясь, вероятно, выудить из памяти образ этой сто двенадцатой страницы. – О! «Грехи твои… и самые злодейства… простит тебе Всевышний»… – Глаза деда уже вновь были открыты и тускло блестели. – Эт, значить, она меня с того с-света прощала… Через Лермонтова… И тут обратно меня словно ударило! Я за карандаш, записал на газете… то, что в голову шибануло, – и вырубился. А утром беру газету-та, читаю свои каракули… – Дед, подобно профессиональному актеру, сделал паузу, обвел всех мутноватым, как застоявшаяся вода, взглядом. Воздел палец к потолку и, по контрасту со своим предыдущим расслабленным невнятным говором, почти отчеканил, старательно отделяя слова друг от друга: – Мы – пребываем – в состоянье –
– Это тоже Лермонтов? – осторожно спросил Сережа.
– А хрен его знает… – невнятно ответил дед Тарасов и шумно вздохнул. – Наверно, она, покойница… Маняша… Надо помянуть…
Он слепо потянулся за водкой, вновь чуть не упав со стула, но тетя Лена его опередила. Взяв бутылку, она крепко-накрепко завинтила пробку и поднесла русский народный напиток расслабившемуся катьковскому автохтону.
– Вот, держите. Дома у себя помянете.
– Ну… спасибо, с-соседка… благодарствуйте… – забормотал дед Тарасов, принимая драгоценную емкость и пряча за пазуху, под камуфляж. – И то верно, дома… Дома помяну…
Вячеслав Андреевич приподнялся.
– Вас проводить, Василий Васильевич?
– Так я ж н-не девка, штоб меня провожать. – Дед выкатил грудь колесом. – Сам доползу, впервой, што ли… Я ж не бусурман какой, я ж русский ч-человек, и звучу гордо!
– Понимаешь, Макс, иногда у меня такая заморочка бывает: мне кажется, вот я играю на пианино, и из музыки возникают… ну… – Сережа замялся, подбирая определение. – Словно какие-то существа. Я их глазами не вижу, но чувствую.
– Все вы, музыканты, с заморочками, – заявил долговязый сутуловатый Макс. Он, оскальзываясь, шел по тропинке впереди Сережи. – Оззи летучих мышей жрал, чуть ли не каждый рокер гитары на концертах разбивает, в толпу прыгает… Заморочливый вы народ… у, блин! – Это он опять поскользнулся на тропе, которая взбиралась к вершине поросшего соснами холма.
