Желтоватый спокойный свет закатного солнца освещал золотистые кроны деревьев Летнего сада. Здесь прямо под открытым небом шумел веселый пир. Речи многочисленных гостей сделались хмельными, неумеренно льстивыми. На Неве то и дело воздух сотрясала пушечная пальба. Праздновали день ангела Петра Алексеевича.
На обширном месте возле сада, выпячивая богатырские груди в золотых позументах, выстроились гвардейцы Преображенского и Семеновского полков.
Шестеро гвардейских же гренадер, немало натуживаясь, тащили попарно на коротких шестах громадные чаны с вином и пивом. За ними, по-журавлиному вытягивая ноги, в темно-зеленых коротких кафтанах вышагивали майоры. Они угощали каждого, без пропуска:
— Ну-ка, братец, отведай за именинный день и за здравие полковника-государя!
И подавали чаши, наполненные с верхом.
Тут подоспел и сам государь. Он обходил строй, многих называл по имени, ни с кого нынче не взыскивал, но угощал из собственных рук.
— Серега Богатырев? Ax, земляк ты мой дорогой… Ловко ты из Ништадта трактат мне доставил. Говорят, Нептун хотел вас в свое царство утащить? А медаль, что тебе презентовал, в карты еще не проиграл? Смотри у меня. А твои подвиги еще с девятого года помню. Совсем малец был, а косил под Полтавой шведов, что мужик траву луговую. Сказывают, что когда тебя Карл увидал, так со страху в порты напустил. Ха-ха! Прими Ивашку Хмельницкого, испей до дна и спаси тебя Бог за преданность. Да мимо рта не пронеси, а я с тобою тоже чашу приму! И давай, гвардеец семеновский, тебя устне по целую. Вот так-то! Служи верно, а я, государь, службу твою николе не забуду.
В ответ раскатывалось дружное «Ур-ра!» и вновь сотрясали эфир пушечные выстрелы.
Нагрузившись вином сильнее обычного, поддерживаемый под локоть Меншиковым, государь с Царицыного луга вернулся в сад. У Большого фонтана, для коего вода накачивалась водовзводным колесом из речки, почему та и стала называться Фонтанкой, расположилась государыня с приближенными людьми.
Тут же на открытой галерее сладкозвучно играл итальянский оркестр. Кавалеры в завитых париках, густо посыпанных пудрой, галантно склоняли головы, приглашая избранницу к танцу. Свирепели мужья, ревниво поглядывали за своими дочками мамаши и папаши, люто ненавидя новые порядки и главную их «гнусность бесовскую» — ассамблеи. Тайком вздыхали: «Какая порча нравов, одна малакия развратная!»
Уклониться от ассамблеи — навлечь гнев государев, а в гневе тот страшен был, мог и порке публичной предать, самого живота и имения лишить.
Вот хоть и скрипели зубами, а шли на сии развлечения и вынужденно в своем дому принимали.
Девицы, страшно смущаясь, но всем сердцем любя ассамблеи, вспыхивали в ответ на приглашение к танцу, словно зори яркие, так что даже беспощадно наложенные толстым слоем румяна не могли скрыть того. Зашуршав пышными, как бочки, фижмами, потупя взор, подавали кавалерам руку.
Руки обтягивали белые шелковые перчатки парижской работы — последней моды новшество.
Бывают события вроде бы второстепенные, совсем пустяковые, по сравнению, скажем, с грандиозными баталиями или рытьем каналов, моря соединяющих. Но именно такие малозаметные дела порой оказывают на историческое развитие государства исключительное значение.
Так произошло и с петровскими ассамблеями.
До воцарения Петра домашняя жизнь русских людей была до одури скучна и однообразна. И если мужчины разнообразили свои дни пьяными пирами или охотой, то женщины жили в полном затворе, и это мало чем отличалось от настоящей неволи. Замкнутость женщины была такова, что даже в церковь ей муж или отец позволял ходить нечасто.
