Наконец 13 марта набальзамированного Петра выставили в траурной зале Зимнего дворца. Император с желтым остекленелым лицом лежал в гробу, глубоко утопая затылком в мягкой подушке. Простолюдины, допущенные поклониться тому, кого трепетали и ненавидели три десятилетия, с любопытством рассматривали алое платье покойного, парчовый камзол, украшенный брабантскими кружевами, сапоги со шпорами, словно самодержец все еще собирался скакать куда-то верхом, жадными взорами впивались в разноцветное сияние бриллиантов, золота, алмазов, эмали ордена Андрея Первозванного.
Смерть преследовала фамилию Петра. Чуть прежде отдала Богу душу шестилетняя дочь императора — Наталья. Ее гробик был поставлен рядом с отцовским.
Теперь же, надрываясь до хрипоты, выкрикивали на рынках и перекрестках указ, подготовленный Меншиковым, по которому «торговые лавки, вольные дома и кабаки» обязывались быть закрытыми, дабы не произошло «никакого шуму и ссор». Но сия предосторожность была излишней. Все живое высыпало на улицу, дабы лицезреть зрелище, равного которому на Руси не было вовеки.
Вся неблизкая дорога от Зимнего дворца до Почтового дома (нынче — Мраморный дворец) и оттуда по льду Невы до места погребения была посыпана речным песком и устлана еловым лапником. Кроме того, на льду Меншиков приказал положить деревянный настил с перилами, обитыми черным сукном. Вдоль всего пути застыли шеренги солдат, коченевших от ударившего вдруг мороза, странного для весеннего времени.
И вот процессия двинулась.
Унтер-офицеры с алебардами в черном флере, гоффурьеры, музыканты, дувшие в мундштуки, к которым примерзали и кровянились губы, бившие в литавры, придворные кавалеры, иностранные купцы, представители остзейских городов и дворянства. Два подполковника вели за узду лейб-пферд императора, затем несли тридцать два знамени, которые держали склоненными представители провинций.
Далее — штандарты, штандарты, штандарты.
Потом — два рыцаря, а перед гробом императора — острием вниз — четыре государственных меча, скипетр, держава и корона Российской империи, ордена.
И вот сама колесница с гробом, влекомая восьмью лошадьми. Лошадей вели под уздцы восемь полковников.
На колеснице, изображая скорбь бесконечную, уцепились за кисти балдахина тайные советники — Остерман, Голицын, Апраксин, Ромодановский, а сам балдахин тащили генерал-майоры и бригадиры. За гробом, едва переступая ногами от горя искреннего, шли самые близкие — Меншиков, поддерживавший под локоть императрицу Екатерину, царевны, княжны, родственники. Все они в знак траура — впервые в России! — были одеты в черные одежды.
Гроб поставили на возвышение под балдахин во временную церковь, ибо Петропавловский собор строительством окончен еще не был.
По соседству, под другим балдахином, разместили прах малолетней Натальи.
Вице-президент Синода Феофан Прокопович, вызывая постоянно слезы, произнес речь, которая даже спустя сто лет включалась в пособия по риторике: «Что се есть? До чего мы дожили, о, россияне! Что зрим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли сие?..»
Кое-кто, услыхав столь прочувствованную речь (длившуюся ровно час), начал причитать и завывать, что строжайше было запрещено Петром Великим. Но теперь грозный император лежал мертвым и взыскивать было некому.
И вот тело Петра присыпали землей, гроб закрыли и возложили на него императорскую мантию.
Шесть лет, словно странный символ, прах государя оставался во временной церкви посреди строящегося собора, в деловитой суете созидания.
Простившись с преобразователем, народы с облегчением от души вздохнули и перекрестились.
Ox, противное это дело для людишек — преобразовываться. Не надо и доброго, было бы привычное.
