Нарбонн, став внезапно очень серьезным, уставился на огонь в камине.
– Боюсь, – сказал он, – как бы наша лоскутная империя в самом деле не развалилась. Успехи англичанина Уэлсли невольно возбуждают во многих различные мечтания. И я не завидую Массена, когда он вернется из Испании. Впрочем, довольно разговоров! Простите старого солдата, он тоже увлекся Наполеоном, а вы возвращайтесь к веселой жизни прошлых лет. Блистайте, смейтесь, танцуйте. Вы молоды и прекрасны!
– А что Жюно, как вы думаете?
– Думаю, что он будет неплохо принят. Во всяком случае, судя по тому, что я слышал от императора.
– Вы сказали императору о состоянии его здоровья?
– Это первое, о чем я сказал. И… впрочем, хватит. Я и так сегодня разболтался. А вам пора за работу, чтобы снова стать ослепительной герцогиней д’Абрантес.
– Жалкий льстец и подпевала «Кота в сапогах»! Нарбонн, друг мой, вы же не хотите, чтобы мы поссорились?
– Я вас слишком люблю, чтобы мы поссорились. Позвольте мне на прощание сказать вам еще одну вещь: дочь Цезарей возненавидит вас с первого взгляда.
– Не вижу причин.
– Посмотритесь в зеркало.
Предсказание оказалось верным.
Настал день, и Лаура предстала перед троном, на котором рядом со своим супругом-императором сидела «новенькая». Сердце у Лауры, несмотря на всю ее уверенность, билось быстрее обычного, она сделала с присущей ей грацией три положенных реверанса и различила сперва только розовое пятно. Потом голубые фарфоровые глаза и бриллиантовую диадему с красиво подобранными рубинами… Или шпинелью. Все остальное вплоть до туфелек было у новой императрицы розовым – платье, лицо, плечи, грудь, руки, отчасти скрытые под великолепными драгоценностями. Быть может, она подчинялась вкусам мужа? Розовый был его любимым цветом. Для женщин, разумеется. И все-таки его было слишком много.
Предупрежденная де Нарбонном, Лаура выбрала для себя белое атласное платье со скромной золотой вышивкой вокруг запястий и небольшим декольте, а вместо диадемы скромную коронку. Наряд утонченной элегантности показался бы, возможно, слишком простым, если бы в глубине декольте не горел огнем огромный рубин, окруженный бриллиантами – самый крупный из португальских. Мария-Луиза смотрела только на него в то время, как супруг представлял ей Лауру.
– Луиза, это герцогиня д’Абрантес, давний друг нашей семьи, супруга губернатора Парижа, одного из самых храбрых моих генералов. Она вернулась из Португалии и Испании, где вела себя с мужеством истинного воина.
– Где она купила этот великолепный рубин? У меня нет такого большого!
В Лауре разом вспыхнул гнев и желание рассмеяться.
– Я бы с радостью подарила вам его, ваше величество, – ответила она, – но…
– Но…
– Он самый драгоценный семейный сувенир – рубин д’Абрантес – и принадлежит не столько мне, сколько моим наследникам.
– Очень жаль, – недовольно промямлила императрица.
Она протянула Лауре вялую руку, та коснулась ее губами и отступила, едва не наступив на ногу де Нарбонну, который, разумеется, сопровождал ее и не пропустил ни одного слова из разговора.
– Похоже, что вы упустили шанс завести себе подругу, – с тонкой усмешкой заметил он.
– Но, как видите, я не печалюсь, – ответила она, мягко поводя веером. – Не в первый раз коронованная особа льстится на украшения подданной, но есть разные манеры выражать свои пожелания. Этой я не подарю ничего никогда. Она слишком дурно воспитана.
– А кому бы подарили? Жозефине, например…
– Она никогда бы не попросила у меня подарка. Но сейчас вполне возможно, если б подарок хоть немного ее утешил. Я только что навещала ее, она так несчастна, хоть всячески старается это скрыть. Пойдемте к Жюно и вернемся домой как можно скорее. Но вы посидите у нас и что-нибудь выпьете. Уверена, что Жюно на меня сердится, и мне нужна ваша поддержка.
Но Жюно, к большому удивлению Лауры, был в превосходном настроении, он беседовал с Ожиро и Бесьером и ничего не слышал. Император вызывал его к себе на следующее утро.
– Он может обложить тебя как следует, – предупреждал Ожиро. – Сейчас вернувшиеся из Испании не в фаворе.
– Надеюсь, что нет. По лицу видно, что он в хорошем расположении духа. И потом, за мной все же несколько удач на тамошнем фронте.
Лаура и де Нарбонн проводили Жюно на аудиенцию с относительным спокойствием. Но оно растаяло, как масло на солнце, стоило Жюно вернуться. Лицо у него было такое, что Лаура мгновенно встревожилась.
– Чем он тебя опять обидел?
– Меня? Да ничем. Но вполне возможно, только отложил разнос. А сейчас встретил меня вполне сердечно – осмотрел рану, спросил, как здоровье малыша… И мамы тоже. Посоветовал поехать полечиться в Бареж[47], и как можно скорее. А когда я хотел поговорить с ним про Испанию, он сделал вид, что разговор ему неинтересен. Не стал слушать моих выводов о тактике партизан – очень взвешенных, поверьте! – о составе армии Уэлсли и его политике выжженной земли. Он отмел все под предлогом, что это отписки маршалов, чтобы оправдать свои неудачи… И Массена будет отстранен, как только вернется!
– Отстранен? – переспросил де Нарбонн.
