Вадим предполагал, что Храм будет в еще более печальном виде, чем он видел его неделю назад. Но Вадим ошибся - обреченный Храм стоял в неописуемой, сказочной красе!
Остов куполов заиндевел, и потому сферический железный каркас казался ажурным серебряным сплетением. Догорающая заря покрыла белые стены нежной сиреневой акварелью. Из-за того, что Храм лишился своей тяжелой позолоты и украшений, в нем внезапно проступили изящные и благородные черты древнего русского зодчества, те самые, какими отмечены лучшие из церквей в России, ведь прототипом Храма Христа Спасителя послужили Успенский и Архангельский пятиглавые кремлевские соборы.
Долго и пристально всматривался Вадим в тускнеющую картину за рекой. Ощущение чуда, нахлынувшего на него, не отступало. В его памяти возникали рисунки, которые он видел в синей папке деда: варианты, предложенные для «опрощения» и «облагораживания» Храма. Наверное, теперь - парадоксальным образом, из-за грубого «раздевания» Храма - произошло то, что приближало огромное строение к замыслам Никиты Мостовикова, дерзновенного зодчего?
На днях сбросят решетчатые каркасы куполов, заложат в подготовленные шпуры в каменных станах и пилонах взрывчатку, установят электродетонаторы и капсюли, и Храм в мгновение ока будет уничтожен!…
Мороз залютовал. Пронзительный ветер разогнал ворон от почерневшей полыньи, и они улетели к Храму на ночлег. А озябший инженер все не уходил с берега - никак не мог налюбоваться «раздетым» заиндевевшим шедевром, памятуя, что видит его отсюда, вероятно, в последний раз.
«Да неужели ж только я один, - в отчаянии думал он, - вижу и понимаю это? Один во всей Москве?! Во всей России?! Невозможно, чтобы этого не видели и не понимали наши знаменитые зодчие, градостроители, теоретики новой архитектуры?!
Неужели никому из них не пришла в голову простейшая мысль о том, что гораздо разумнее, если это необходимо, если так требует, как говорят, «дух времени», вместо того чтобы уничтожить, превратить Храм в исторический лекторий, небывалый музей войны 1812 года?* А Дворец Советов можно построить в другом месте. Например, на Воробьевых горах - на возвышении, откуда видна вся Москва. И на виду всей Москвы!…
Может быть, кто-нибудь из корифеев уже решился и сделал такое простое предложение?
Может быть, отменят взрыв?!»
И тут Вадим вспомнил, что архитектор Куцаев, с которым он подружился в мастерской ВХУТЕИНа, на днях говорил ему, что среди участников конкурса по проектированию Дворца Советов немало честолюбцев. Они, уподобившись Герострату, ратуют за немедленное разрушение Храма. Уверенные в том, что их проект Дворца Советов будет принят, они с нетерпением ждут сноса Храма, чтобы на его месте в центре Москвы воздвигнуть здание, которое впишет в историю их имена…
«Так разве отменят взрыв? - размышлял он. - Нет, не отменят. Кто пойдет против главного идеолога перестройки исторического города, «рулевого» москбвских большевиков Кагановича?
Барановский, вон, воспротивился сносу храма Василия Блаженного, отстоял и оказался в ссылке».
А было это так. Ученого и реставратора Петра Дмитриевича Барановского* вызвал к себе Каганович, чтобы поручить ему обмерить и зарисовать собор Василия Блаженного**. Петр Дмитриевич, естественно, поинтересовался, для какой цели потребовалась эта работа. Ему объяснили. Архитектор не поверил своим ушам. Он напомнил, что Покровский собор стоит посреди Москвы без малого четыреста лет и давно стал одной из архитектурных доминант Красной площади. А поставлен он в честь взятия Казани - окончательного избавления Руси от татаро-монгольского ига.
Ученому дали понять, что приглашен он вовсе не для того, чтобы читать вздорные лекции.
