Барановский возмутился, ушел не попрощавшись и в тот же день послал телеграмму на самый «верх». Вскоре непокорного архитектора не без «помощи» Кагановича отправили в ссылку на несколько лет.
Наши ведущие зодчие не пойдут на такое самопожертвование…
Самого Кагановича Вадим однажды видел. Это было летом 30-го года. По центру Москвы медленно катила, сверкая лаком, открытая заграничная машина «линкольн». В ней сидел рано полысевший человек с усиками лет тридцати семи - Бычок*** - и властно, по-хозяйски указывал тросточкой то на одно, то на другое старинное здание, храм или особняк. Рядом на кожаном сиденье устроилась авантажная секретарша с модной челочкой. Она делала пометки в реестровой книге старинных зданий, «засорявших столицу». Послушно поставленный ею крестик означал смертный приговор - взрыв или разборку здания…
По указанию Кагановича в Москве порушили много церквей, которые вовсе не мешали реконструкции города. Москвичи пытались было отстоять Иверские ворота с часовней и церковью на углу Никольской улицы. Не смогли. Каганович безапелляционно заявил, подводя итог спору: «А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь».
Вадим слышал, что разрушитель с тросточкой и его подручные предлагали «ликвидировать» весь Кремль - с башнями, стенами, дворцами и храмами.
- Что нам Кремль? - говорили они. - Все там для нас классово чуждое. Все царское да поповское. Колокол и тот «Царем» назвали! Пушку - тоже! А раз так, ежели в этом Кремле все нам враждебное, то надо и поступить соответственно, как поется в нашем пролетарском революционном гимне: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья!» А затем на чистом месте «мы наш, мы новый мир построим».
В субботу, 5 декабря, Вадим пришел в Управление строительства Дворца Советов за полчаса до начала работы. Окна служебного помещения, размещавшегося на первом этаже дома- «великана»*, почти напротив Храма Христа Спасителя, покрылись за ночь от мороза толстым слоем узорного ледяного инея. Что происходило на улице, через тусклые стекла не было видно.
«Так оно и лучше, - подумалось Вадиму. - Разве мне обязательно видеть разрушение Храма? Потом эта печальная картина будет меня преследовать всю жизнь…»
До взрыва Храма оставалось минут сорок. Ему не хотелось ни за что браться, хотя работа была, навалилась какая-то апатия, все помыслы устремились туда - к Храму… Сотрудники, отправляясь наблюдать за разрушением каменной громады, звали Вадима с собой, но он отказался, сославшись на недомогание.
Когда все ушли, Вадима охватила тоска. Сидеть одному в пустой комнате со слепыми окнами, смотреть на часы и ждать грохота взрыва? Нет! Это будет невыносимо!
Вадим сорвался с места, поспешно оделся и вышел из управления.
На заснеженной набережной было тихо и безлюдно. Милиция заблаговременно перекрыла соседствующие с Храмом улицы. Непривычно звонко, словно в деревне, поскрипывал снег под ногами.
Вадим направился на Софийскую набережную. Возле Каменного моста стояли дежурные от «Дворецстроя»: проход повсюду был строго ограничен. Но его как сотрудника Управления строительства Дворца Советов пропустили. Посоветовали только прибавить шагу, потому что времени до взрыва осталось мало.
Еще издали он заметил большую толпу. Над ней клубился пар, разносился гул голосов, который нарастал по мере приближения Вадима. Плохо одетые люди спасались от холода извечным способом: притопывали ногами в разбитых валенках, похлопывали себя по бокам и по ляжкам рукавицами, по-черепашьи втягивали головы в облезлые воротники. Не слышно было в толпе шуток-прибауток и веселого беззлобного подтачивания, на которые говорливые москвичи большие охотники.
Подойдя к народу, Вадим увидел группу прилично одетых пожилых мужчин. Посредине возвышался статный бородач, по-видимому, из духовенства. Напевно, по-церковному, он по памяти читал царский манифест в честь сооружения Храма Христа: «Да простоит сей храм многие веки, и да курится в нем перед святым престолом божьим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков…»
У Вадима навернулись слезы. Он прокашлялся и пошел дальше. Увидел нищенку с бородавкой на подбородке. Это была Филимоновна, имевшая когда-то место на паперти Храма Христа и кормившаяся подаянием. Подле нищенки стояли несколько старых женщин и мужчин. Один остроносый, в кожаной шапке, отороченной смушкой, другой, похожий на замоскворецкого мясника: красно-сизые щеки, раздутые ноздри и тяжелые ручищи…
Нищенка причитала о конце света: «… И пойдет брат на брата и сын на отца. Храмы божий порушат до основания! И настанут тогда последние времена!»
Закутанные в платки старушки тяжело вздыхали, плакали, крестились и скорбно смотрели на обреченный Храм Христа.
