– Успокойся! Я сказал: лежать, бешеный! – голос буквально раздавил Алгасия, – Я все видел. Никакого насилия не было, они просто скатились с обрыва и расцарапали тела в кровь, – это был Аристоник, стоя над Алкеем и не давая тому подняться на ноги, он продолжил, – Ты слышишь, что я говорю? Это была случайность и только! Могу перед твоим отцом поклясться именем Зевса, что они скатились и расцарапались о землю, притом оба. У Олгасия не было злого умысла и хватит твердить, что сколоты – рабы, твое ослиное упрямство до добра не доведет. Хочешь, чтобы в городе резня началась? Так тебя же первого и прирежут. Ты, сопля, потеряешь не только свою глупую жизнь, но могут погибнуть твоя мама и отец, сестра и друзья. Ты услышал меня? Лежать, сказал! Думай, эллин-дурак.
От виноградника, полунагой, обрызганный соком, бежал отец Алкея. Его движения утратили всю величавость, он задыхался от жары, и, обливаясь потом, трясся, медленно приближаясь. Подбежав, он обнял дочь и буквально повис на ней всем своим необъятным телом.
– О, боги! Ты жива и невредима, а мне сказали, что тебя похитили пираты. Слава богам – это неправда… Раскаленный уголь во внутренности лжеца, напугавшего меня до смерти! Дитя мое!
– Отец держись! Я жива и здорова! Не волнуйся.
– Ты вся в ссадинах? Алкей, вы подрались с Олгасием, но отчего?
– Он хотел похитить сестру и…
– Глупости не говори, над тобой будет смеяться весь город. В праздник Вакха всякое может произойти, но, чтобы Олгасий захотел похитить вакханку – бред.
– Я люблю ее и хочу жениться! Давно люблю, клянусь богами.
– Ух ты! – неожиданно громко рассмеялся почтенный отец.
– Уже и любишь?
– Люблю.
– Олгасий, ты мне нравишься, и потому говорю при свидетелях: клянусь именем Зевса, обещаю отдать тебе в жены дочь, если будут выполнены два условия. Первое – если через три года, которые должны пройти у Олгасия в походах и службе, они с дочерью будут еще любить друг друга. Второе – если Олгасий к этому времени будет обладать положением, достойным нашей семьи и станет обеспеченным человеком. Мне не важно, будет ли он легионером, толмачом у архонта, дипломатом или ремесленником – важен только его капитал и положение в обществе. Ремесленники разные бывают, сынок. Хозяин цеха тоже ремесленник, а теперь у тебя, Олгасий, такие же возможности, что и у моего сына. Вы все свидетели клятвы. Ты – то дочка сама любишь хоть его?
– Не знаю, – кокетливо пропела девушка.
– Все, пойдем домой.
***
Одессос жил по своим писанным и неписанным законам, хартия была принята греками и приход христианства в город не принес катастроф. Язычество прекрасно уживалось с христианством, как летний грибной дождь уживается с ярким солнцем. Жрецы и монахи не делили между собой власть над душами людей. Греки клялись Зевсом и Христом, сколоты – Папаем и Христом.
Пушки – вот что нужно было городу, чтоб защитить себя от пиратов всех мастей.
Боги благоприятствовали Олгасию. Много тысяч стадиев отделяли его корабль от берегов Одессос, но люди были живы и здоровы. Корабельные бока, плотно сшитые деревянными гвоздями и дорогими нержавеющими скобами, не пропускали воду. Двести таланов свинца пошло на обшивку корабля, чтобы морской червь не источил и не продырявил днище. Олгасий поднял голову и посмотрел на паруса, хорошо ли они наполнены ветром. Ходко бежит корабль, шипит вода, обтекая крутые бока триеры. Южный ветер дует через все море с берегов Одессос и несет корабль к Геракловым Столбам.
Диомед, топая босыми ногами, взбежал на высокую корму и уселся, он высыпал на палубу горсть разноцветных камешков:
– Сыграем, хозяин?
Олгасий не удостоил ответом матроса – и все всматривался в холмистый берег, сжимая руками свои виски.
– Положи рулевое весло левее, еще, еще, не бойся потерять берег. Еще левее.
Громче заговорила вода под кораблем, небо заполнял восход, солнце радовало и тревожило, как весна, как молодость, как любовь. Три года прошло – и он хозяин триеры, но беден, досада, а как хочется жениться и иметь детей. Приходить с плаванья в уютный дом, где ждет жена и…
– Вот так держи, так и выйдем к столбам.
Кормчий смочил палец слюной и подставил под ветер.
– Подтянуть парус справа, слева отдать! – крикнул кормчий.
Юркий Диомед, управившись с парусом, вернулся на корму и, сгребая камушки, скорчил за спиной Олгасия зверскую рожу. Матросы засмеялись, потеха с этим Диомедом, вечно кого-нибудь передразнивает. Особенно смешно у него получается аэд: вытянет руку и, ударяя по ней палочкой, будто плектором по струнам кифары, начинает петь старческим голосом такое, что самый заматерелый разбойник от стыда закроет голову плащом.
– Как тебя только боги терпят, Диомед?
Нечестивец однажды обмотался гиматием, наподобие женского платья пеплос, подложил за пазуху тряпья и, вихляя бедрами, подошел к последней корове, которая томилась в стойле. Диомед изображал жену архонта, выходящую из своего дома навстречу к мужу. Архонт, надо думать, и была эта самая корова. Матросы от хохота валялись на палубе, глядя, как Диомед простирает руки к корове.
